satanized (сатанизированный)

Город над облаками. Часть первая.

Утро наступило внезапно. Нагло ворвались яркие лучи в спальню. Квартира на тридцать седьмом этаже научного квартала состояла из трех комнат. Две спальни и гостиная. В одной из спален сладко сопел юноша. Кудри разметались по шелковой наволочке, пальцы сжались в кулачки, как в младенчестве. Он проснулся от того, что падает. Раскрыл глаза и встретился с крышами домов далеко внизу. Испуг пробрал его до сонного разума. Он пытался оттолкнуться, но только сильнее стукнулся лбом о стекло. По комнате пробежал глухой «Бум!». Мэри появилась в пороге комнаты. Залепетала: «Ты проснулся!». Она подошла к нему, присела, не отрывая ступней от пола. — Мама… почему так… Я вообще где? — Чон высунул сонное лицо из-под одеяла. Щеки налились водой. Видимо влажность в квартире высокая. Матушка нежно коснулась его спутанных волос, откинула челку с глаз. — Мы в одном из небоскребов города Л. Чонгук только сильнее укутался в одеяло. Солнце перекрыл вытянутый предмет. Не в спальне. На улице. Он снова прильнул к окну, стукаясь лбом и носом. Ладонями прижался к стеклу, и от тепла тела на нем появилось испарение. — Мама… Что это… Мама, оно такое… — сын еле подобрал челюсть. Завораживающие зрелище для имперского дикаря. — Думаю, ты сам скоро узнаешь. Она мило улыбнулась, задерживая кончики пальцев на его щеке. Мэри скучала. Отдельная боль по сердцу. По сердцу матери не видеть, как твой… ребенок растет, меняет мнение и выстраивает свои принципы. — Твой пропуск в кухне, на столе, в конверте. Младший возвратился на постель, не понимая, о чем речь. Позже Мэри объяснила, что в Люксморсе та же система. Только пропуск, как удостоверение личность не более. Никаких скрытых мотивов, чтобы приравнять гражданина независимого государства к определённой группе. Входная дверь хлопнула, Мэри ушла на работу. Чон остался один. Посреди неизвестной мебели, чей дизайн порой вызывал… недоумение. Пестрое горчичное кресло в углу спальни, бежевая краска, а не обработанное дерево или листы дешевой фанеры. И окна в пол. Он посмотрел на письменный стол. Громоздкий с ящиками на столешнице, такие он видел, когда отец посылал доставить травы в буржуазный дом. Рядом с кроватью тумба. На ней конверт. Подцепив ногтем печать, он достал свернутый лист в четыре раза. «Дорогой Чонгук, Я знаю, ты остался. Знал, что так будет. Ты не из тех, кто убегает. Я не прощаюсь. Вампиры не прощаются. мы просто ждём. Ты найдёшь меня, когда придёт время. Я буду там, где жёлтые огни горят ярче всего. Ты узнаешь это место.

До встречи, Т.

P.S. Не давай матери себя стричь.».

Чон перечитал письмо трижды. Потом сунул под подушку и уткнулся лицом в одеяло. В груди было тепло и больно одновременно. Он здесь. Где-то в этом городе. Ждёт.

***

Чонгук долго сидел на кровати, глядя в стену. Потом вспомнил про документы, надо проверить, всё ли на месте. Он вытащил из сумки старые имперские бумаги. Взглянул на новенький пропуск с золотым тиснением, пахнущий типографской краской. И на жетон. Потертый, холодный, с выбитыми буквами. Он провёл пальцем по надписи. С одной стороны его имя, дата рождения, группа крови. С другой казённое, страшное: «PROPERTY OF THE EMPIRE». Юноша сжал его в кулаке. Металл впился в ладонь, оставляя красный след. Он смотрел на него, пока кожа не побелела, а потом разжал пальцы. — Собственность, — прошептал он. — Здесь это тоже работает? Он сунул жетон обратно в сумку, на самое дно. Спрятал под старыми тряпками. Но мысль осталась. Чонгук встал и снова подошёл к окну осторожно, держась за откос. Внизу раскинулся город. Он не был похож ни на что, что Чонгук видел раньше. Дома здесь росли не ровными рядами, а как попало: высокие и низкие, широкие и узкие, круглые и квадратные. Они лепились друг к другу, громоздились на скалах, спускались террасами к равнине. И все — все до одного светились! Не ярко, не как фонари Империи. Тепло, желтовато, будто каждый дом горел изнутри.

***

Первым делом юноша принял душ. Ванная комната прямоугольная. Опциональная, как говорил его дед. С порога — слева раковина, по правую стеллаж с полотенцами, женскими баночками и скляночками. А впереди акриловая ванна. Простоял под холодной водой, а перед выходом ошпарился кипятком. — Это такие прелести жизни на такой высоте? Если да, я готов провести здесь вечность, — говорил своему отражению. Кухню нашёл быстро. Всё вроде как обычно: шкафы, стол, стулья. Но стоило только приглядеться. — Это плита? Поверхность гладкая, стеклянная. Осторожно отступил назад, задел стул. Обернулся. Четыре стула. Для одной женщины? Зелёный, жёлтый, фиолетовый, голубой. Он присел на корточки, постучал по сиденью звук странный. Стол тоже прозрачный. Дверцы шкафов застучали. Чон ахнул: в шкафу был хлеб. Его любимый! Отломив кусок, он начал есть. Совершенно игнорируя вазу с виноградом и яблоками. Слишком идеальные — без пятен, без мошек. Невкусные, наверное. Снова тень скользнула по окну. Юноша выпрямился. Перед стеклом медленно проплывал ещё один дирижабль. Он вжался в спинку стула. — Кошмарно красиво, — прошептал. Крошки посыпались на пижаму.

***

После кухни Чонгук решил осмотреть квартиру дальше. За коридором оказалась гостиная. Она была больше спальни и гораздо светлее. У стены стоял длинный диван, напротив низкий столик. Рядом высокий шкаф с книгами и журналами. А в углу, на деревянной тумбе, стоял проигрыватель с пластинками. Он сел на диван, включил проигрыватель и стал слушать музыку, попутно листая журналы. Страницы шуршали под пальцами. На фотографиях были улицы Люксморсе, странная одежда, люди с аккуратными причёсками и уверенными лицами. Рекламы магазинов, театров, воздушных путешествий. На одном развороте был огромный дирижабль, освещённый ночными огнями. Под ним тянулись подвесные платформы, а вдоль корпуса шли ряды круглых окон. Внизу подпись: «Пассажирский дирижабль класса «Аурелиум». Основной городской транспорт Люксморсе» Чонгук тихо прочитал: — Дирижабль… Он поднял голову. За окном как раз проплывал ещё один. Огромный, медленный, почти бесшумный. Чонгук проводил его взглядом. — Значит, вот как ты называешься…

***

Дверь щёлкнула ближе к вечеру. — Чонгук, — сказала Мэри. — Подойди-ка сюда. Он подошёл. Мэри взяла его лицо в ладони и внимательно осмотрела. Её брови медленно поползли вверх. — Где ты так постригся? — Что? — юноша рефлекторно попятился. Стыд подкрался незаметно. Да и он сам знал об этом. — Челка, — она осторожно отвела волосы с его лба. — Ты сам? Юноша пожал плечами. — Ну да. Ножницами. А что? Мэри молча посмотрела на него ещё пару секунд, глубоко вдохнула и медленно выдохнула. — Вижу, что ножницами. Чонгук машинально пригладил волосы. — В Империи цирюльня дорогая, — буркнул он. — А самому нормально. — Нормально? — Мэри наклонила голову, рассматривая его как редкий музейный экспонат. — Ты в зеркало вообще смотрел? Сын кивнул, отходя от нее на два шага. — И решил, что это ровно? — матушка не отступала. Протянула руку, приподнимая одну прядь. Та торчала под странным углом. Затем другую. Та была короче почти вдвое. — Это… художественный замысел? — прищурилась она. — Нормальная челка. Мэри тяжело вздохнула. Она знала, что если человека долго оставить без социума, то он одичает. Но не человек с высшим образованием, точно. Она хотела крикнуть: «Отец, что вообще не следил за тобой?!». Но понимала, что это лишний шум и давление. — Это не челка. Это трагедия! Он фыркнул. Мэри вздохнула и запустила пальцы в его кудри. И тут же замерла. — Черт… Она попыталась провести пальцами глубже. Не получилось. Они застряли. — Это же войлок! — с последней каплей терпения, она прикрикнула на него. Чонгук отступил на шаг. Глаза забегали по ее лицу. Нижняя губа предательски задрожала. Его захлестнули эмоции. Точнее, чужое лицемерие… Тэхён же написал, чтобы он не давал стричь волосы… Отец говорил, что всё прекрасно. А мама… Он крикнул в ответ: — Нормальные волосы! — Они спутались в колтун, — шлепнула Мэри по своим бедрам. — Не в колтун. Юноша сложил руки на груди. — В колтун. — Не в колтун! Они несколько секунд упрямо смотрели друг на друга. А после Мэри рассмеялась, притянула его за плечи, обхватила затылок. Чон не смел вырваться, зарылся носом в ее шею. А духи все те же, магнолия. — Ладно, — сказала она. — Завтра у тебя последний свободный день перед учебой. Я взяла отгул. — Зачем? — Приводить тебя в порядок. — она потрепала по волосам, легонько с нежностью. Чонгук вздохнул. — Я уже боюсь этого дня. Мэри улыбнулась и обняла ладонями его впалые щёки. Чонгук замер. Он смотрел на неё долго. На её лицо. Настоящее. Мама.

***

Он вышел около полуночи на кухню, налить стакан воды. Не замечал, как шаркал ногами по паркету. — Не спится? — тихо спросил сын, наклоняя кувшин с водой над стаканом. Мэри сидела вполоборота к окну, с бокалом красного вина. Кудри распушены, струились под приглушенным светом. Она покачала головой, сделала глоток. И Чон ощутил, как она смакует жидкость, как задерживает на языке для более терпкого вкуса. Женщина поджала губы, словно не до конца разрешая себе признаться. — Семь лет я жила одна. В этом городе, в этой квартире. Каждую ночь смотрела в окно и думала: а вдруг он там? Вдруг пришёл? Вдруг я увижу его завтра? Чонгук молчал. — Я не пришла за тобой, — сказала Мэри. Повернулась к нему. Тяжело выдохнула. — Ты знаешь это? Сын не ответил, продолжал смотреть на мать. — Ты писала письма, — он подал голос спустя десять минут. — Письма — это не руки, Чонгук. Она отвернулась обратно к окну. Допила вино одним глотком, встала на ноги, едва пошатываясь. И подошла к нему. — Иди спать. — она поцеловала его в лоб, обнимая ладонью затылок. — Завтра длинный день. Сын постоял ещё секунду. И положил руку ей на плечо легко, как Тэхён когда-то клал ему. — Ты здесь, — сказал он. — Это главное.