satanized (сатанизированный)

Стена

Чонгук закрыл дверь своей комнаты. Прислонился к ней лбом. Слушал, как мать убирает со стола. Звякнула кружка. Шаркнул стул. Сначала показалось, почудилось. Но звук повторился, тихий, сдавленный, словно кто-то давил на грудь ладонью и не мог задавить до конца. Плачь. На который уже нет сил, чтобы сорваться на крик. Когда слёзы текут сами, а ты даже не вытираешь их, потому что некому и незачем. Чонгук замер, но рука сама легла на ручку двери. Он мог войти. Мог сесть рядом, обнять, сказать что-то, или просто помолчать. Но внутри было пусто, в которой не осталось места даже для жалости. Он убрал руку и отошёл от двери. Вернулся на кровать, уставился в потолок. Слушал, как мать плачет за стеной, и не двигался. Плач стих не сразу. Сначала превратился во всхлипы, после в тяжёлое дыхание, и вовсе в тишину. Юноша закрыл глаза.

─── ⛧ ───

Он не помнил, как провалился в сон. Но проснулся от того же звука, тихого, надрывного. Только теперь он не доносился из кухни. Он был рядом, за тонкой стеной, в материнской спальне. Чонгук сел на кровати. В комнате было темно. Часы на тумбочке показывали половину третьего. Он сидел, слушал, и внутри разрывалось сердце. Он поднялся, прошёл по коридору босиком. Пол был холодным, от чего он поджал пальцы. Дверь в спальню матери была приоткрыта, она не закрывала её никогда, даже когда злилась. Младший Чон толкнул дверь, она скрипнула, но Мэри не услышала. Она лежала на боку, свернувшись в комок, и плечи её вздрагивали. Он смотрел на неё, маленькую, беззащитную, не похожую на ту женщину, которая руководила отделом в администрации и была приближенной к советнику по финансам, и называла себя богом. Сын осторожно лёг рядом на край кровати. Мэри замерла. Всхлипы прекратились. Она чувствовала его дыхание у себя за спиной такое родное. Чонгук протянул руку и робко обнял за плечи. Она не сопротивлялась. Только шумно выдохнула, дрожа, и вдруг развернулась, уткнулась лицом ему в грудь, вцепилась пальцами в его пижамную рубашку — боялась, что исчезнет. И зарыдала. Не тихо, не сдавленно, а открыто, громко, как ребёнок. Всё, что копилось годами, страх, вина, одиночество, тоска по мужу, который остался там, боль от того, что сын не может её простить, всё это вырвалось наружу, проломило плотину, и слёзы текли, и текли. Сын не говорил ни слова. Просто держал её. Чувствовал, как её тело сотрясается от рыданий, как она вжимается в него, прячась от всего мира. Когда слёзы начали стихать, Чонгук тихо спросил: — Мам. Это из-за работы? Из-за того мужчины? Из администрации? Мэри вздрогнула. Не ответила. Только сжала его руку сильнее. — Он тебе угрожает? — Неважно, — прошептала она в его грудь, — Важно, что ты здесь. Он лежал, смотрел на её макушку, на седые нитки в тёмных волосах, которых раньше не замечал. Её плечи всё ещё вздрагивали. Где-то ниже рёбер, там, куда он не мог заглянуть, был шрам. Он не помнил его, просто знал. Мать рассказывала когда-то, пьяная от усталости: «Ты не хотел выходить. Пришлось резать». Он обнял её сильнее. Несмотря на произошедшее в младенчестве, он понимал: всё это было сделано не со зла. А потому что родители боялись, думали, что защищают. Потому что сами были сломаны Империей, которая учила: если ты не с нами, ты против нас. И они выбрала его. Как бы ни было больно, она оставалась его матерью. Он был сделан из её плоти и костей. Чонгук обнял её сильнее. Прижался щекой к её макушке. Пахло от неё магнолиями. Она лежала, скомкав одеяло под подбородком. — Всё, мам, — сказал он тихо, — Всё… Я здесь. Мэри не ответила, шмыгала носом и прикрыла глаза. Они лежали так пока первые лучи солнца не скользнули по стене.

─── ⛧ ───

Юноша вернулся в комнату, сел за стол. Достал лист бумаги. Ручка застыла в пальцах. Он не знал, с чего начать. «Папа»? «Отец»? «Гёнсу»? Написал: «Здравствуй, пап. Я знаю, что ты не получишь это письмо. Или получишь, но не ответишь. Империя не пропускает почту из Люксморсе. Но мне нужно было написать. Я узнал про метку. Не имперское клеймо. Твой знак. Тот, который ты выбрал сам. Который я ношу, потому что ты выжег его на моём лбу, когда я был ещё младенцем. Я злился на мать. Думал, это она решила за меня. А позже понял, это ты держал меня. Ты водил металлом. Ты не спросил. Никто из вас не спросил. Но она хотя бы рядом. Она плачет по ночам. Она смотрит на меня и видит тебя. А тебя нет. Я не знаю, смогу ли простить. Тебя. Её. Себя. Но я хочу, чтобы ты знал: я не снимаю метку. Не потому, что ты её выжег. А потому, что теперь это мой выбор.

Твой сын, Чонгук.»

Он сложил лист, сунул в конверт. Написал адрес, старый, домашний, который помнил наизусть. Потом достал письмо из конверта, перечитал. Добавил в конце: «P.S. Я нагрубил матери. Скажи ей, что… впрочем, ты не прочитаешь. Скажу сам.» Он заклеил конверт, подорвался с места. Эрена не было. — Вереск, — Юноша вышел в коридор. — Вереск, ты дома? Он заглянул в шкаф в прихожей. Прошел в гостиную, нет. В спальню матушки, нет. Засеменил на кухню, сел на стул, кинул письмо на столешницу. Чон скрестил руки на груди, подул на чёлку, та дёрнулась, и вернулась на место. — Где же вы все… Рука потянулась к мандарину. Он отложил письмо подальше, чтобы не прыснуть на конверт. Мякоть кислая, вдобавок попалась с косточками. Фи! Пальцы липкие, он встал помыл как следует и облокотился бедрами на тумбу. Незначительный шорох. Показалось? Чон прислушался. Где? Кто? Словно за спиной. Он открыл шкаф, никого. Следующий, тоже. И ещё, третий по счету, крошки посыпались на пол. А среди разодранного мучного лежал чертенок. Пузом к верху. — Пиздец. Вереск поднял голову, в глазах испуг. — Это не я! Правда! — он не жужжал. Он верещал. — Не надо! Только не в котел! Не надо! Черт забился в уголок, поджал хвост в передние лапы. Шерсть вспыхнула червонным. Чонгук скривился. Он вздохнул, протянул раскрытую ладонь к нему. — Прошу, доверься. — Нет! Чон уверил, что никому не скажет про съеденный хлеб. Лишь бы тот передал письмо в Вечный Рассвет через своих посредников.

─── ⛧ ───

— Мам. Она обернулась. — Я… — он запнулся, — Прости за сегодня. Я сорвался на тебе. Зря. Она молча смотрела на него, устало, но без злости. — Я знаю, на ком хотел сорваться, — он опустил глаза, — Но его нет. А ты есть. Чонгук неловко шагнул вперёд и протянул руки для объятия. Он притянул её к себе. Прижался щекой к её груди, туда, где под тонкой тканью кофты билось её сердце. Он не помнил, когда в последний раз слышал его так близко. Может, в детстве, когда боялся грозы и она брала его к себе в постель. Может, никогда. Мэри замерла. Не обняла в ответ, просто стояла, не дыша, боясь спугнуть этот момент. А он слушал сердце матери, под которым когда-то рос. Сердце, которое столько лет продолжало биться рядом с ним. Которое болело из-за него, из-за его шрама, из-за всего, что между ними случилось. — Ты здесь, — сказал он тихо, — Ты жива. И мне этого достаточно. Мэри всхлипнула. Сын почувствовал скорее, чем услышал. Её руки поднялись и легли на его спину. Сначала робко, затем крепче. Пальцы вцепились в ткань его рубашки. — Глупый, — прошептала она, шмыгая носом, — Глупый мой мальчик. Чонгук разжал руки и отступил на шаг. Он посмотрел на мать, на её красные глаза, на мокрые щёки, на тонкую цепочку, которая блестела в свете кухонной лампы. И добродушно улыбнулся.