satanized (сатанизированный)

Канун Дня Всех Святых

Старый город затихал рано. Улицы пустели, свет фонарей сменился на жёлтое пламя свеч. Сгоревшие свечи меняли адовые пушистики — чертята. Проходя мимо, Чонгук постоянно вздрагивал и вскрикивал с досадой на них. У одного черта мог быть выломан рог, у другого вообще обрубок хвоста, а у третьего не было одного глаза или мордочка расколота. Видимо обличие Вереска и Жука были самыми безобидными и милыми. Он возвращался домой с сокурсницами: сблизился с девушками, что рассуждали про отношения и любовь. А он… Ему было интересно. Как оно здесь происходит. И увидев очередного чертенка, Чон вдруг шмыгнул к нему. Адово существо оказалось очень милым и ласковым. Его спросили: «Чон… зачем ты гладишь воздух?» Юноша замялся, в голове бурлили мысли и почему-то ни одну он не смог высказать им. Он испугался, что его спишут на странного и поспешил за ними. Нужно же дослушать лекцию про разделение обязанностей в паре. Ему показалось это ново. Для человека, который видел своих родителей вместе только до шести лет и едва раз в год на ритуалах в старом храме, о которых он даже не помнит. Не имел об отношениях ни малейшего представления! Отец тогда твердил одно: «Делай что изволишь — таков да будет весь Закон. Любовь есть закон, любовь в соответствии с волей». Иногда из-за угла выходила процессия, не настоящая, еще репетиция. Люди в черных балахонах, с бычьими масками в руках. Шли молча, отрабатывая шаг, и никто не оборачивался на них. Все знали: скоро Канун. Чонгук шел по этим улицам и чувствовал, как город меняется. Готовится к чему-то. К празднику. К ночи, когда мертвые танцуют с живыми. И впервые за долгое время ему не было страшно. Только холодно. И одиноко. Ни одно октябрьское утро не обходилось без прогулки через Старый город. Чонгук выходил около семи, чтобы полюбоваться догорающим пламенем желтых свечей. Они были одной из причин, почему он так рвался в Люксморсе. Он не мог пройти мимо растянутой паутины с открытым ртом или не задрать голову, при виде красивых гирлянд. Он шагал по мокрой брусчатке, переступая через лужи, и думал о том, что сегодня снова будет сидеть на лекциях, глядя в окно. А Профессор латыни бубнил монотонно, студенты клюют носом, а он… Он будет считать желтые огни за стеклом. Он свернул на старую улицу, ведущую к университету. Впереди, над крышами, медленно проплывал дирижабль низкий, тяжелый, с оранжевыми флагами на боках. Чонгук проводил его взглядом и вдруг подумал: интересно, Тэхён сейчас там? Или в администрации? Или снова уехал, не сказав ни слова? Мотнул головой, отгоняя мысли, и ускорил шаг. Впереди уже виднелись башни университета. Пора возвращаться в реальность. В мир, где не было вампиров, желтых огней и писем, которые жгут карман. Только латынь, склонения, спряжения. И ожидание. Последняя пара взбодрила его. Профессор — сухой старик с бельмом на глазу и вечно поджатыми губами. Еще неделю назад дал задание: ознакомиться с ключевыми фигурами оккультизма. Список был длинный, но Чонгук добросовестно спустя рукава выбрал — Алистера Кроули. — Мама, я без понятия кто это! — кричал он из кухни. Мэри была на лоджии, развесила белье, — Но достань книги про него или его… С ее разрешения, он порылся в личной библиотеке Чон Мэри, и случайно заметил сложенный листок на тумбе рядом с кроватью. Он покосился на проем, тишина. Прорвался к нему осторожно. Оцепенел. Аж сел на пол. «Дорогая Мэри,

Нам необходимо встретиться в полночь после ритуала. 04.10.1899.

Твой муж, Гёнсу.»

Женщина, увидев это, ничего не сказала. Спросила лишь, нашел ли книгу. Перед уходом обняла за плечи и поспешно поцеловала в висок.

─── ⛧ ───

Все будничные вечера он провел за прочтением книг. Творчество Кроули никак не отпускало его. Кое-что из прочитанного: «Книга Закона» — засело в голове особенно крепко.

«Делай что изволишь — таков да будет весь Закон. Любовь есть закон, любовь в соответствии с волей»

Чонгук всё еще не понимал, что значит для него эта воля. Что значит выбрать себя, когда всю жизнь тебя учили быть чужим? Что значит любить, когда любовь называют грехом, а субъект любви монстром? Он закрыл тетрадь. Ответ где-то рядом. Он чувствовал. Но пока только чувствовал. Лекция закончилась. Пора было возвращаться в реальность. «Делай что изволишь». Чонгук повторял про себя эту фразу, спускаясь по ступеням, кутаясь в шарф. Он поднял глаза. Реальность ждала его у выхода, прислонившись плечом к колонне. Пальто расстегнуто, руки в карманах, в губах сигарета. Он смотрел на студентов, которые вытекали из дверей, и, кажется, кого-то высматривал. Чонгук замер на ступенях. Всю неделю он твердил себе, что не ждет. Не ждет писем, не ждет Эрена, не ждет его. Но когда увидел знакомую фигуру у колонны, сердце пропустило удар. А потом еще один. — Здравствуй, — сказал Тэхён, заметив его. — Здравствуй. Ким развел руками, словно ожидая, что младший бросится в объятия, но тут же заметил зажатую меж пальцев сигарету. Засуетился и в итоге потушил ее о каблук туфель, будто юноша и так не запомнил, что он курящий. — Я ждал, пока закончатся пары, — старший прочистил горло, — Провожу? — он вздернул бровь, несвойственно для себя улыбаясь. Чонгук хотел ответить «я сам» и пройти мимо, но он не двинулся. Тэхён смотрел на него без особого давления. — Проводи, — горделиво сказал младший. Они шагали молча. Юноша не решался прикоснуться к чужим пальцам. Просто шагал слева, на полшага позади. Тэхён взял его за руку, и Чонгук почувствовал холод, исходящий от фаланг. Этот холод больше не пугал. — Скоро праздник, — сказал Тэхён, когда они подошли к дому Чонгука, — Канун Дня Всех Святых. У тебя есть планы? Чонгук пожал плечами. — Не знаю. Может, с мамой. Тэхён остановился. Посмотрел на него долго и внимательно. — Проведи Канун со мной. Это не был вопрос. Но и приказом это не было. Просьба, замаскированная под утверждение. Младший смотрел на бледное лицо, в алые глаза, в которых сейчас не было ни насмешки, ни усталой мудрости. В них отдавалась надежда на совместный отдых. — Не знаю. Напиши мне. — отрезал Чонгук. Его метка дрогнула алым. Тэхён свел брови, но не стал показывать, что напрягся. Обхватил лицо Чонгука ладонями, поднимая к себе. Сделал вид, что хочет поцеловать, на самом деле вглядывался в это свечение, пытаясь понять. Чонгук сморщился, отпрянул из его рук. — Я спешу. Ким успел прикоснуться к его губам, и Чонгук ответил. Он скучал по этим губам и злился. Но в этом поцелуе он, словно откинул детскую обиду и отдался моменту. Уголки его губ дрогнули. — Я зайду завтра. В шесть. Чон почти зашел в стеклянное фойе, но обернулся: — Давай встретимся у фонтана. В шесть.

─── ⛧ ───

Утро следующего дня не заставило себя ждать. Чонгук проснулся рано, кое-как разобрался с люксморской плитой и поставил вариться кофе, попутно достал крупу для каши. Мать ещё спала. Он старался тихо нарезать яблоки, но через раз ног соскакивал с половинки и отдавался глухим стуком о деревянную доску. И с чего-то чувствовал себя неловко, словно делал что-то постыдное. С каких пор он вообще задумывался о том, чтобы кого-то радовать? Мэри вышла растрепанная, под глазами осыпалась тушь, что снимает чулочками, волосы спутанные. Сын поцеловал её в щеку, обнял за плечи и оставил наедине с кофе. К вечеру тихо вышел из квартиры притворил дверь так, чтобы мать не услышала. Выдохнул в подъезде и зашагал к выходу. Он свернул с шумной улицы в тишину Старого города. Здесь музыка не играла. Свечи горели ровно, желто, и в их свете не было ничего праздничного. Ноги сами вынесли его к знакомому фонтану. Чонгук сел на край и опустил руку в холодную воду. Пальцы подрагивали. А вода журчала, переливаясь в свете фонарей. В ее шуме ему слышался голос Тэхёна. «Приходи в сумерках». Он смотрел на воду, и внутри разрасталась пустота. Словно всё, что могло болеть, уже отмерло. Чонгук провел пальцем по лбу, почти увлекаясь чесать звезду. Она подозрительно щипала кожу. В очередной раз запрокинув голову к серому небу, Чон заметил толпу. Человек пять-семь. Они вышли из боковой улицы. Двигались бесшумно, плавно, будто вода, текущая по камням. — Если тебя нет, я сам узнаю, что здесь происходит, — сказал он тихо в пустоту. Все в черных балахонах, лица скрыты масками. Бычьи морды с тяжелыми рогами, пустые глазницы, в которых не было даже намека на свет. В руках они держали свечи с черным пламенем, которое не колебалось на ветру. Чонгук замер. Он узнал этот сладко-тяжеловатый запах ладана и крови, что оседает на языке. Так пахло на ритуале, куда отец привел его в Империи. Процессия шла по улице, и никто не выходил навстречу. Ставни закрывались, огни в окнах гасли. Люди знали. Люксморсе знал. Юноша привстал, проследил взглядом и тихо направился за черными тенями. Он как ведомый следовал за ними. Процессия свернула к старому театру Второго сына. Чон вспомнил это место, он был здесь месяц назад или неделю… или две недели… Не помнил точно сколько времени прошло с их с Тэхёном визита в этот отголосок прошлого. — Неужели представление? — буркнул он. Сектанты в черных рясах исчезли в темном проеме гримерки. Чонгук подождал, пока последний скроется, и двинулся по стене. Не понял точно, повезло ли ему пройти по доскам, что не прогнулись под его весом или просто пол ближе к стене сделан качественнее, чем в середине. Он не думал об этом, глаза горели, лоб тоже. Поднявшись по боковым ступеням, он прошел в гримерку и увидел приоткрытую дверь. Чонгук прильнул к ней и замер. Внутри горели свечи. Черные, толстые, они стояли по кругу, отбрасывая тени, которые не подчинялись законам света. В центре: алтарь, низкий, каменный, покрытый чем-то тёмным. Над алтарем фигура. Не козлиная голова. Другая. Бычья, с короной между рогов, с тяжелыми веками, за которыми угадывалась бездна. В одной руке — скипетр, в другой — молния. Они закричали не своими голосами:

«Ba’al, šamaʿ! Ba’al, ʿanenu!»

И начали исступленно скакать вокруг алтаря, нанося себе порезы ножами по рукам. Чонгук не знал этого имени тогда, но метка уже пылала. Он не моргал, боялся, что капли чужой крови попали на него. И что с кончика носа падает их кровь, а не своя со лба. Сердце забилось в горле, отдавалось в ушах, Чонгук не мог и двинуться. В голове четко отдавался голос: «Беги!». Тело помнило то, что разум отказывался принимать. Древний ужас, который старше Империи Соларис, старше Люксморсе, старше всего, что он знал. Это не Сатана из имперских книг. Это тот, кто был владыкой, когда люди еще жили в глиняных домах и приносили в жертву первых детей, чтобы дождь полил поля. Сектанты встали вокруг и подняли руки. Тот, кто был в центре выше, массивнее — снял покрывало с алтаря. Под ним были люди. Связанные, с кляпом во рту, с глазами полными ужаса. Один не кричал, не мог. Только смотрел на бычью голову, нависавшую над ним. Второй сопротивлялся. Кричал что-то невнятное. Чонгук хотел отвернуться. Не мог. Глаза застыли на клеймах. Из памяти вырезалось всё, что он видел похожего рода. И каждый день в прошлой жизни. Он не замечал скатывающихся капель пота по вискам. Не замечал, как лоб адски жжет, а белки глаз заставляли гореть пламенем. Ведущий ритуала гортанно затянул на древнем языке. Ваал не двигался. Но Чонгук чувствовал, как воздух становится тяжелее, как кровь в жилах стынет, как что-то огромное, нечеловеческое смотрит на них всех. — Господи помилуй! — наконец вскрикнула вторая жертва. Кляп повис на шее. И вдруг взгляд. Ваал нагнулся к нему, смотрел прямо в глаза. Из его ноздрей пылал черный дым, как и вокруг него. — Господи помилуй! — Госпо… — крик прекратился. Обезглавленное тело пало на алтаре. Первая жертва рухнула следом. Ваал медленно выпрямился и всем корпусом развернулся, не к жертве, не к ведущему. Прямо на щель в двери, где прятался Чонгук. Он перестал дышать. Знал, что его видят. Что его нашли. Что сейчас. Сейчас он станет следующим! Сердце пропустило удар, руки вцепились в старый перекрашенный косяк, так что костяшки побелели. Чонгук не слышал как громко дышит и как тело немеет. Он не двигался. Но и Ваал не двинулся. Только смотрел. Долго. Слишком долго. И в этом взгляде было не любопытство — узнавание. «Он знает меня, — пронеслось в голове, — Но откуда?» Ведущий проследил за взглядом Владыки. Медленно, с интересом, повернул голову в ту же сторону к стене, к двери и снял маску. Чонгук узнал его. Кто-то из администрации. Он видел его в коридорах, когда ходил с матерью. Мужчина с аккуратной черной бородой, с добрыми глазами, который улыбался ему и говорил: «Как хорошо, что ты вернулся к матери». И от спокойной улыбки, выворачивало душу, словно обыденный вечер в Канун Дня Всех Святых. Чонгук отшатнулся от стены. Спиной ударился о брошенную мебель, но не почувствовал боли. Он побежал, не чувствуя ног, не слыша скрипа досок. Он слышал только свое сердце, слишком громко, слишком быстро. И голоса, которые затихали. Он не помнил, как оказался на улице. Как ноги несли его полу-пустым переулкам, как он спотыкался, падал, вставал и снова бежал. В легких горело, в голове одна мысль: «я следующий». Он чувствовал спиной красные глаза Ваала. Чонгук вылетел из-за закоулка, не оглядываясь по сторонам и не думая, что может в кого-то врезаться. Тэхён как раз стоял на углу. У фонаря, засунув руки в карманы пальто. Видимо, только подошел. Он поднял голову на звук шагов и улыбнулся. Чонгук хватаясь за бок брел к нему. Ким уже раскрыл руки для объятий, как посмотрел на пылающий лоб. Печать полыхала алым и пульсировала. Чонгук не заметил его. Не мог заметить. Он слеп от ужаса: глаза дикие, зрачки во всю радужку, дыхание рваное, как у загнанного пса. Он обошел Тэхёна, как обходят столб, и побрел дальше. Холодные пальцы сомкнулись на запястье. — Пустите, — рыкнули старшему. — Чонгук. — Пустите меня! Чон дернулся. Вампир не отпустил, перехватил удобнее и развернул к себе, обхватывая с силой юное лицо в ладони. — Посмотри на меня. Чонгук не смотрел. Его трясло крупной, противной дрожью от плеч до коленей. Губы прыгали, зубы постукивали. Он пытался вырваться, но сил не было. — Что ты видел? Он молчал, дыша со свистом. Вампир посмотрел на метку. Она пульсировала. Медленно, как второе сердце. Он не видел такого семьсот лет. И это ему не понравилось. Он накрыл ее ладонью. И плотный холод принес ясность юному рассудку. Пульсация под кожей стало тише. Чонгук судорожно выдохнул. — Тише, Маленькое солнышко, — сказал Тэхён, — Дыши глубже, Светоносец. Чонгук поднял на него испуганные глаза, смотрел на лоб, на поднятую руку, пытался разглядеть широкую ладонь. А потом отстранился и побежал домой, к матери, куда угодно, лишь бы подальше от того, что он видел.

─── ⛧ ───

Он влетел в подъезд, ворвался в квартиру. Мэри сидела на кухне. Спокойно пила чай и листала незамысловатый журнал для женщин про какую-то ерунду из рода, как улучшить внешний вид. Увидев бледного сына, в грязи и с глазами, полными ужаса, она подорвалась с места. — Что с тобой? Чонгук смотрел на нее. На мать, которая знала. Которая всегда знала. — Ты знаешь, — сын кивнул, едва не срывался на рык. Он не мог стоять ровно, прислонился к косяку, вцепился пальцами в дерево. Мэри молча смотрела на него — на бледное лицо, на дрожащие руки, на грязь на одежде. — Садись, — тихо произнесла мать, отходя к кухонному гарнитуру. Он сел, подтягивая забитые ноги к груди и обхватывая дрожащими пальцами голени. — В Империи верят, — сказала Мэри, — Молятся, ждут чуда. А чуда-то не происходит, — она вздохнула, разводя руками, — Зачем строить дирижабли, если Бог даст крылья? Если можно прийти на чужую землю и захватить её, в надежде, что население станет твоей частью? — она говорила с болью и закрытыми глазами. Женщина горько усмехнулась: — В городе желтых огней чудес никто не ждет. Тут всё приходится тащить на себе. Захотелось кофе? Иди и вари. Решил дом построить? Бери кирпичи и строй. Вот только плата за всё это, — она тяжело сглотнула, — слишком высокая. Кровь и вечное молчание. — Ты знала, — шепнул Чонгук, щуря глаза, — Ты знала. И молчала. Мать робко кивнула, пугаясь гнева собственного сына. — Как ты могла? — Я выбрала жизнь, — сказала Мэри, — Для себя. Для тебя. Я не молюсь ни Иисусу, ни Ваалу. Я сама себе бог. — Это не жизнь, — он ударил ладонью по столу. Кружка подпрыгнула, чай расплескался, — Это… это… ты видела, что там? Ты видела? — Видела. — И ты… — Я смотрела и молчала. Потому, что если бы я закричала — меня бы не стало. А ты бы остался один. Чонгук смотрел на нее. На хрупкие плечи, на кудрявые волосы, на усталое лицо. И вдруг понял: она не оправдывается. Она объясняет. И от этого становилось хуже. — В Империи таких, как я, называют сатанизированными, — сказала Мэри. — Те, кто находится под влиянием Сатаны. Те, кто предал свет. Она судорожно вздохнула. — А я просто выбрала себя. И если это называется сатанизмом — значит, я сатанист. Не потому, что меня кто-то сатанизировал. А потому, что я сама сделала этот выбор. Чонгук провел пальцами по лбу, по печати. — Значит, я сатанизированный. Твоими руками! Мэри вздрогнула, сморгнув слезы. — Я украла у тебя выбор, — сказала она, — Твой отец носил такую же метку. Он получил ее в двенадцать лет. Сам решил. Мы выжгли ее, когда ты был младенцем. Думали, что спасаем. — Думали? И что теперь? — сын въедался бешенными глазами в её лицо. — Теперь это твой выбор. Носить. Снять. Простить. Ненавидеть. Твой. Чонгук долго помолчал. Смотрел на нее, на ее слезы, на ее руки, которые дрожали так же, как его. — Я не знаю, смогу ли простить, — сказал он, — Но я больше не буду чьей-то собственностью. Ни Империи. Ни Ваала. Ни твоей. Мэри грустно улыбнулась, прикрыв глаза. — Тогда ты понял главное, — выдавила она из себя. Чонгук прошел в свою комнату. Закрыл дверь и прислонился к ней лбом.