satanized (сатанизированный)

Канун Дня Всех Святых

Старый город затихал рано. Улицы пустели, свет фонарей сменился жёлтым пламенем свеч. Иногда их заменяли чертята, или так казалось. Проходя мимо, Чонгук постоянно вздрагивал и вскрикивал с досадой на них. Видимо обличие Вереска и Жука были самыми безобидными и милыми. Он возвращался домой с сокурсницами: сблизился с девушками, что рассуждали про отношения и любовь. А он… Ему было интересно. Как оно здесь происходит. И увидев очередного чертенка, Чон вдруг шмыгнул к нему. Адово существо оказалось очень милым и ласковым. Его спросили: «Чон… зачем ты гладишь воздух?» Юноша замялся, в голове бурлили мысли и почему-то ни одну он не смог высказать им. Он испугался, что его спишут на странного и поспешил за ними. Нужно же дослушать лекцию про разделение обязанностей в паре. Ему показалось это ново. Для человека, который видел своих родителей вместе только до шести лет и едва раз в год на ритуалах в старом храме, о которых он даже не помнит. Не имел об отношениях ни малейшего представления! Отец тогда твердил одно: «Делай что изволишь — таков да будет весь Закон. Любовь есть закон, любовь в соответствии с волей». Иногда из-за угла выходила процессия, не настоящая, еще репетиция. Люди в черных балахонах, с бычьими масками в руках. Шли молча, отрабатывая шаг, и никто не оборачивался на них. Все знали: скоро Канун. Чонгук шел по этим улицам и чувствовал, как город меняется. Готовится к чему-то. К празднику. К ночи, когда мертвые танцуют с живыми. И впервые за долгое время ему не было страшно. Только холодно. И одиноко. Ни одно октябрьское утро не обходилось без прогулки через Старый город. Чонгук выходил около семи, чтобы полюбоваться догорающим пламенем желтых свечей. Они были одной из причин, почему он так рвался в Люксморсе. Он не мог пройти мимо растянутой паутины с открытым ртом или не задрать голову, при виде красивых гирлянд. Он шагал по мокрой брусчатке, переступая через лужи, и думал о том, что сегодня снова будет сидеть на лекциях, глядя в окно. А Профессор латыни бубнил монотонно, студенты клюют носом, а он… Он будет считать желтые огни за стеклом. Он свернул на старую улицу, ведущую к университету. Впереди, над крышами, медленно проплывал дирижабль низкий, тяжелый, с оранжевыми флагами на боках. Чонгук проводил его взглядом и вдруг подумал: интересно, Тэхён сейчас там? Или в администрации? Или снова уехал, не сказав ни слова? Мотнул головой, отгоняя мысли, и ускорил шаг. Впереди уже виднелись башни университета. Пора возвращаться в реальность. В мир, где не было вампиров, желтых огней и писем, которые жгут карман. Только латынь, склонения, спряжения. И ожидание. Последняя пара взбодрила его. Профессор — сухой старик с бельмом на глазу и вечно поджатыми губами. Еще неделю назад дал задание: ознакомиться с ключевыми фигурами оккультизма. Список был длинный, но Чонгук добросовестно спустя рукава выбрал — Алистера Кроули. — Мама, я без понятия кто это! — кричал он из кухни. Мэри была на лоджии, развесила белье. — Но достань книги про него или его… С ее разрешения, он порылся в личной библиотеке Чон Мэри, и случайно заметил сложенный листок на тумбе рядом с кроватью. Он покосился на проем, тишина. Прорвался к нему осторожно. Оцепенел. Аж сел на пол. «Дорогая Мэри,

Нам необходимо встретиться в полночь после ритуала. 04.10.1899.

Твой муж, Гёнсу.»

Женщина, увидев это, ничего не сказала. Спросила лишь, нашел ли книгу. Перед уходом обняла за плечи и поспешно поцеловала в висок.

***

Всю неделю он читал. Кое-что из прочитанного: «Книга Закона» — засело в голове особенно крепко.

«Делай что изволишь — таков да будет весь Закон. Любовь есть закон, любовь в соответствии с волей»

Чонгук всё еще не понимал, что значит для него эта воля. Что значит выбрать себя, когда всю жизнь тебя учили быть чужим? Что значит любить, когда любовь называют грехом, а субъект любви монстром? Он закрыл тетрадь. Ответ где-то рядом. Он чувствовал. Но пока только чувствовал. Лекция закончилась. Пора было возвращаться в реальность. «Делай что изволишь». Чонгук повторял про себя эту фразу, спускаясь по ступеням, кутаясь в шарф. Он поднял глаза. Реальность ждала его у выхода, прислонившись плечом к колонне. Пальто расстегнуто, руки в карманах, в губах сигарета. Он смотрел на студентов, которые вытекали из дверей, и, кажется, кого-то высматривал. Чонгук замер на ступенях. Всю неделю он твердил себе, что не ждет. Не ждет писем, не ждет Эрена, не ждет его. Но когда увидел знакомую фигуру у колонны, сердце пропустило удар. А потом еще один. — Здравствуй, — сказал Тэхён, заметив его. — Здравствуй. Ким развел руками, словно ожидая, что младший бросится в объятия, но тут же заметил зажатую меж пальцев сигарету. Засуетился и в итоге потушил ее о каблук туфель, будто юноша и так не запомнил, что он курящий. — Я ждал, пока закончатся пары. — Старший прочистил горло. — Провожу? — Он вздернул бровь, несвойственно для себя улыбаясь. Чонгук хотел ответить «я сам». Развернуться и уйти как тогда, у «Кристалла». Но ноги не двинулись. Тэхён смотрел на него — без нажима, без ожидания. Просто смотрел. И в его взгляде было что-то, чего Чонгук не видел раньше. Не вина. Не усталость. Что-то тихое, почти робкое. — Проводи, — сказал он. Они пошли рядом. Молча. Юноша не касался его. Просто шагал слева, на полшага позади. Но динамика прервалась. Тэхён взял его за руку, и юноша почувствовал холод, исходящий от фаланг. Этот холод больше не пугал. — Скоро праздник, — сказал Тэхён, когда они подошли к дому Чонгука. — Канун Дня Всех Святых. У тебя есть планы? Чонгук пожал плечами. — Не знаю. Может, с мамой. Тэхён остановился. Посмотрел на него — долго, внимательно. — Проведи Канун со мной. Это не был вопрос. Но и приказом это не было. Просьба, замаскированная под утверждение. Младший смотрел на него. На бледное лицо. На алые глаза, в которых сейчас не было ни насмешки, ни усталой мудрости. Только что-то живое. Теплое. Почти человеческое. — Не знаю. Напиши мне. — Его метка дрогнула едва заметным алым. Тэхён свел брови, но не стал показывать, что напрягся. Обхватил лицо Чонгука ладонями, поднимая к себе. Сделал вид, что хочет поцеловать, на самом деле вглядывался в это свечение, пытаясь понять. Чонгук сморщился, отпрянул из его рук. — Я спешу. Ким успел прикоснуться к его губам, и Чонгук ответил. Он скучал. Злился. И доля обиды еще была. Но в этом поцелуе он словно откинул детскую обиду и отдался моменту. Уголки его губ дрогнули, почти улыбка. — Я зайду завтра. В шесть. Чон почти зашел в стеклянное фойе, но обернулся: — Давай встретимся у фонтана. В шесть.

***

Утро следующего дня не заставило себя ждать. Чонгук проснулся рано, поставил кофе вариться, достал крупу для каши. Мать еще спала. Он резал яблоки криво, торопливо. И чувствовал себя неловко, будто делал что-то постыдное. С каких пор он вообще задумывался о том, чтобы кого-то радовать? Мэри вышла растрепанная, под глазами осыпалась тушь, что снимает чулочками, волосы — словно колтун. Он поцеловал ее в щеку, обнял и оставил наедине с кофе. К вечеру тихо вышел из квартиры притворил дверь так, чтобы мать не услышала. Выдохнул в подъезде и зашагал к выходу. Он свернул с шумной улицы в тишину Старого города. Здесь музыка не играла. Свечи горели ровно, желто, и в их свете не было ничего праздничного. Ноги сами вынесли его к знакомому фонтану. Чонгук сел на край. Опустил руку в холодную воду. Пальцы дрожали. Вода журчала, переливаясь в свете фонарей. В ее шуме ему слышался голос Тэхёна. «Приходи в сумерках». Он пришел. А Тэхёна не было. Он сидел, смотрел на воду, и внутри разрасталась пустота. Словно всё, что могло болеть, уже отмерло. Чонгук провел пальцем по лбу, по шраму. Метка. Клеймо. Собственность Империи. Собственность матери. Собственность Тэхёна? Нет. Тот не требовал. Тот просто ждал. И это было страшнее. В очередной раз запрокинув голову к серому небу, Чон заметил толпу. Человек пять-семь. Они вышли из боковой улицы. Двигались бесшумно, плавно, будто вода, текущая по камням. — Если тебя нет, я сам узнаю, что здесь происходит, — сказал он тихо в пустоту. Все в черных балахонах, лица скрыты масками — бычьи морды с тяжелыми рогами, пустые глазницы, в которых не было даже намека на свет. В руках — свечи с черным пламенем, которое не колебалось на ветру. Чонгук замер. Он знал этот запах. Ладан. Кровь. Что-то сладкое, тяжелое, оседающее на языке. Так пахло в храме, куда отец водил его в Империи. Процессия шла по улице, и никто не выходил навстречу. Ставни закрывались, окна гасли. Люди знали. Люксморсе знал. Юноша привстал. Не побежал, пошел следом, держась в тени, прячась за углами. Внутри боролись два чувства: страх и жгучее, почти болезненное любопытство. Процессия свернула к старому театру. Чон помнил это место. В груди сжало. Он танцевал здесь. Вместе с Тэхёном. — Неужели представление? — буркнул он. Фигуры в балахонах исчезали в темном проеме. Чонгук подождал, пока последний скроется, и двинулся к стене. Нашел щель — старую, заросшую мхом, но достаточно широкую, чтобы видеть. Прильнул к ней и замер. Внутри горели свечи. Черные, толстые, они стояли по кругу, отбрасывая тени, которые не подчинялись законам света. В центре: алтарь, низкий, каменный, покрытый чем-то тёмным. Над алтарем фигура. Не козлиная голова. Другая. Бычья, с короной между рогов, с тяжелыми веками, за которыми угадывалась бездна. В одной руке — скипетр, в другой — молния. Они закричали не своими голосами:

«Ba’al, šamaʿ! Ba’al, ʿanenu!»

— и начали исступленно скакать вокруг алтаря, нанося себе порезы ножами. Чонгук не знал этого имени тогда. Но тело узнало. Запах осел на языке. Сердце билось в горле. Он не мог двинуться. Внутри, в самой глубине, что-то кричало: «Беги». Но ноги не слушались. Тело помнило то, что разум отказывался принимать. Древний ужас, который старше Империи, старше Люксморсе, старше всего, что он знал. Это не сатана из имперских книг. Это тот, кто был владыкой, когда люди еще жили в глиняных домах и приносили в жертву первых детей, чтобы дождь полил поля. Фигуры в балахонах встали вокруг, подняли руки. Тот, кто был в центре выше, массивнее, — снял покрывало с алтаря. Под ним были люди. Связанные, с кляпом во рту, с глазами, полными ужаса. Один не кричал, не мог. Только смотрел на бычью голову, нависавшую над ним. Второй сопротивлялся. Кричал что-то невнятное. Чонгук хотел отвернуться. Не мог. Глаза застыли на клеймах. Из памяти вырезалось всё, что он видел похожего рода. И каждый день в прошлой жизни. Он не замечал скатывающихся капель пота по вискам. Не замечал, как лоб адски жжет, а белки глаз заставляли гореть пламенем. Тот, кто вел ритуал, затянул на древнем языке что-то тягучее, гортанное. Ваал не двигался. Но Чонгук чувствовал, как воздух становится тяжелее, как кровь в жилах стынет, как что-то огромное, нечеловеческое смотрит на них всех. — Господи помилуй! — наконец вскрикнула вторая жертва. Кляп повис на шее. И вдруг взгляд. Ваал нагнулся к нему, смотрел прямо в глаза. Из его ноздрей пылал черный дым, как и вокруг него. — Господи помилуй! — Госпо- — крик прекратился. Обезглавленное тело пало на алтарь. Первая жертва рухнула следом. Ваал выпрямился. Медленно, всем корпусом, развернулся, не к жертве, не к ведущему. Прямо на щель, где прятался Чонгук. Он перестал дышать. Знал, что его видят. Что его нашли. Что сейчас. Сейчас он станет следующим! Сердце отдавалось в ушах, руки вцепились в камни, но он не мог двинуться. Но и Ваал не двинулся. Только смотрел. Долго. Слишком долго. И в этом взгляде было не любопытство — узнавание. «Он знает меня, — пронеслось в голове. — Но откуда?» Ведущий проследил за взглядом Владыки. Медленно, с интересом, повернул голову в ту же сторону к стене, к щели во мху. Снял маску. И улыбнулся. Чонгук узнал его. Кто-то из администрации. Он видел его в коридорах, когда ходил с матерью. Мужчина с аккуратной черной бородой, с добрыми глазами, который улыбался ему и говорил: «Как хорошо, что ты вернулся к матери». Сейчас он улыбался. Спокойно. Будто всё было правильно. Чонгук отшатнулся от стены. Спиной ударился о камни, но не почувствовал боли. Он слышал только свое сердце, слишком громко, слишком быстро. И голоса, которые затихали. Свечи погасли. Ваал исчез. Фигуры в балахонах расходились, растворяясь в темноте. Юноша побежал. Он не помнил, как оказался на улице. Как ноги несли его по пустым переулкам, как он спотыкался, падал, вставал и снова бежал. В легких горело, в голове одна мысль: он видел. Он видел, что здесь происходит. Люксморсе не спасение. Это другая клетка. Другая тьма. Просто здесь она улыбается. Он бежал и чувствовал спиной за ним всё еще смотрят. Не люди. Оно. Чонгук вылетел из-за закоулка и чуть не врезался в кого-то. Тэхён как раз стоял на углу. У фонаря, засунув руки в карманы пальто. Видимо, только подошел. Он поднял голову на звук шагов и замер. Не на лице. На лбу. Метка горела. Алым. Живым. Как уголек, в который дунули. Чонгук не заметил его. Не мог заметить. Он слеп от ужаса: глаза дикие, зрачки во всю радужку, дыхание рваное, как у загнанного пса. Он обошел Тэхёна, как обходят столб, и побежал дальше. Холодные пальцы сомкнулись на запястье. — Пусти, — рыкнули старшему. — Чонгук. — Пусти меня! Чон дернулся. Мужчина не отпустил. Перехватил удобнее, развернул к себе. Взял лицо в ладони. — Посмотри на меня. Чонгук не смотрел. Его трясло. Крупной, противной дрожью от плеч до коленей. Губы прыгали, зубы постукивали. Он пытался вырваться, но сил не было. — Что ты видел? Молчание. Только частое дыхание, со свистом. Вампир посмотрел на метку. Она пульсировала. Медленно, как второе сердце. Он не видел такого семьсот лет. И это ему не понравилось. Он накрыл ее ладонью. Холод. Плотный, густой, как вода в колодце. Жжение под кожей стало тише. Чонгук выдохнул — длинно, судорожно, будто его отпустили. Закрыл глаза. — Тише, Маленькое солнышко, — сказал Тэхён. — Дыши глубже, Светоносец. Чонгук поднял на него испуганные глаза, смотрел на лоб, на поднятую руку, пытался разглядеть широкую ладонь. А потом отстранился и побежал домой, к матери, куда угодно, лишь бы подальше от того, что он видел.

***

Он влетел в подъезд, ворвался в квартиру. Мэри сидела на кухне. Пила чай. Спокойная. Увидела сына — бледного, в грязи, с глазами, полными ужаса. — Что с тобой? Чонгук смотрел на нее. На мать, которая знала. Которая всегда знала. — Ты знаешь, — сказал он. Не спросил. Утвердил. Голос дрожал. Всё тело дрожало. Он не мог стоять ровно, прислонился к косяку, вцепился пальцами в дерево. Мэри молчала. Смотрела на него — на бледное лицо, на дрожащие руки, на грязь на одежде. Потом — тихо: — Садись. Он сел. Не потому, что хотел. Ноги подкосились. — В Империи верят, — сказала Мэри. — Молятся. Ждут чуда. И ждут. И ждут. А чуда нет. Зачем строить дирижабль, если Бог даст крылья? Она усмехнулась. Горько. — Здесь не ждут. Здесь берут. Своими руками. Но за это платят. Кровью. Молчанием. — Ты знала, — сказал Чонгук. Голос сел до шепота. — Ты знала. И молчала. — Знала. — Как ты могла? — Я выбрала жизнь, — сказала Мэри. — Для себя. Для тебя. Я не молюсь ни Иисусу, ни Ваалу. Я сама себе бог. — Это не жизнь, — он ударил ладонью по столу. Кружка подпрыгнула, чай расплескался. — Это… это… ты видела, что там? Ты видела? — Видела. — И ты… — Я смотрела и молчала. Потому, что если бы я закричала — меня бы не стало. А ты бы остался один. Чонгук смотрел на нее. На хрупкие плечи, на кудрявые волосы, на усталое лицо. И вдруг понял: она не оправдывается. Она объясняет. И это хуже. — В Империи таких, как я, называют сатанизированными, — сказала Мэри. — Те, кто находится под влиянием Сатаны. Те, кто предал свет. Она судорожно вздохнула. — А я просто выбрала себя. И если это называется сатанизмом — значит, я сатанист. Не потому, что меня кто-то сатанизировал. А потому, что я сама сделала этот выбор. Чонгук провел пальцами по лбу, по метке. — Значит, я сатанизированный. Твоими руками. Мэри вздрогнула. Сморгнула слезы. — Я украла у тебя выбор, — сказала она. — Твой отец носил такую же метку. Он получил ее в двенадцать лет. Сам решил. Мы выжгли ее, когда ты был младенцем. Думали, что спасаем. — Думали? — Думали. — И теперь? — Теперь это твой выбор. Носить. Снять. Простить. Ненавидеть. Твой. Чонгук молчал. Долго. Смотрел на нее, на ее слезы, на ее руки, которые дрожали так же, как его. — Я не знаю, смогу ли простить, — сказал он. — Но я больше не буду чьей-то собственностью. Ни Империи. Ни Ваала. Ни твоей. Мэри улыбнулась. Грустно. — Тогда ты понял главное. Чонгук прошел в свою комнату. Закрыл дверь. Прислонился к ней лбом. В кармане пиджака лежало письмо. Он достал его, развернул дрожащими пальцами. Строчки плясали перед глазами, но он знал их наизусть.

«Я буду там, где желтые огни горят ярче всего».

Он смотрел на эти строки и чувствовал, как внутри поднимается что-то новое. Не отчаяние. Не злость. Вопрос.