satanized (сатанизированный)

Свидетель

Ким запомнил только привкус губ. Он еще долго стоял в оцепенении. Смотрел на свою ладонь, где остывал след метки. Он вскинул взор к небу и понял одно: как раньше не будет. Каблуки туфель зацокали в знакомом направлении — администрация. Терцо не мог спать после осознания, что на его территории… В его городе, по его улицам блуждают или скрываются соларские инквизиторы. Спал он изредка. Но Тэхён знал, что эта ночь особенна для Третьего сына. Лифт поднял его быстро. Казалось быстрее, чем в будничное утро. Шесть, Шесть, Шесть. Дубовые двери приемной распахнулись. Правитель сидел лицом к панорамному окну, вероятнее любовался огнями. Папская тиара вместе с черными перчатками покоились рядом, на столе. В стеклянном шкафу висела парадная форма. Подол пончо был зажат меж дверок. Черные пряди спадали на глаза. Он явно был печален. Ким чувствовал это. И чувствовал, как в груди спирает. Глаза жгло от подступающей паники. Советник не справился, слова вырвались с дрожью: — М-месса черная… Черная месса! На ватных ногах Ким прошел к софе. Сел, не глубоко, протер ладонями лицо. Терцо покачал головой, прикрывая глаза. На выдохе произнес: — И тебе, добрый вечер. Вампир осмотрел его. Изредка увидишь Терцо без грима. Нос горбинкой, губы пухлее, чем при гриме. Линия челюсти острая. — Приверженцы Секондо. Не более. — шептал вампир, дыхание все еще спирало. Не так сильно, как при заходе в приемную. Терцо подошел к нему сквозь мрак. Взял бледное лицо в свои пальцы. Его голос спокойный. Едва манерный. Не язвительный как обычно. — Посмотри на меня. Мужчина блеснул мокрыми от слез глазами. — Ты уверен? — правитель подался лицом вперед. Губы задрожали. От страха, от обиды, что снова религиозные безумцы срывают его личную жизнь. Канун всех святых по догмату вампиризма проводят с теми, с кем суждено прожить до конца дней. И он расплакался от этого резкого осознания, что Чонгук, вероятнее будет не последним с ним. — Так точно, — сцедил советник, смаргивая слезы. Терцо прижал его голову к своему животу, пока тот плакался. Ким вжался в черную рубашку. — Кто-то видел? Снизу раздалось шмыганье и мычание. Азриал прикрыл глаза, гладил по макушке вниз. Оставил руку на затылке, словно прикрывает или защищая от чего-то или кого-то. — У меня было назначено свидание. Я ждал около фонаря, недалеко от фонтана в старом городе. Он выбежал ко мне. Напуганный. — Кто он, Дитя мое? — Терцо обратил взор на панорамное окно. Ким шмыгнул, без задней мысли говоря: — Чонгук. — Твоя новая пассия. — Азриал вздохнул, начиная снова поглаживать по волосам, — Что ж, Дитя мое, продолжай. — У него метка. Сигил Бафомета. Она налилась кровью. Глазницы белесы. Его трясло. Он не мог четко сказать, что именно видел… — Тэхён отстранился, испугано. Азриал хмыкнул про метку, словно говоря в этом «хмыке»: «Ясно, старые суеверия сатанистов» — Я думал, мой второй старший брат… — он осекся, точнее в горле засвербело. — Я думал, Секондо унес это с собой в могилу. — Недостаточно переписать книжки по истории и вычеркнуть оттуда жертвоприношения. — вампир отошел от него, поправил лацканы, волосы и стер следы от слез. — Это естественный облик Старого города. — Ким вздохнул, подходя к окну. Глаза больше не горели, он просто хотел закурить или напиться. Понимал — снова решать, и снова решать эту проблему ему. Снова распутывать крысиного короля в администрации. Надоело. — Значит так, иди к себе. Жди пока гули обойдут старый театр.

***

И Тэхён ждал. До самого рассвета сидел в своем прямоугольном кабинете. Вечно заваленный бумагами рабочий стол, папками и не нужной макулатурой. Он даже не прикасался к некоторым документам. Где-то прилип пепел между страниц важного соглашения, где-то закатанная сигарета уже смялась под весом договора. Лампа с зеленым абажуром обросла одноразовыми стаканчиками из-под чая. А впереди панорамное окно. Он закинул ноги на край столешницы, откинулся на спинку стула и курил. Выпускал дым вверх. Правая рука свесилась с подлокотника. Левая рука еще удерживалась запястьем на ключицах, но и тоже пала вниз. Ничего необычного, он снова залип. Как и все время на работе. Конечно, находились претенденты, кто верещал: «Ты государственная шлюха! Ты не работаешь! Давно могли бы взять кого-то другого, более полезнее тебя!». Они все говорили из-за собственной боли. Доллар нравится всем, а Тэхён не доллар. Никто не видел, что работа Тэхёна ни только совещаться и ходить на обеды с Терцо, но и иметь глаза и уши в соседних странах. Империя Соларис не в счет. Да и ему нравились командировки, кроме Империи Соларис. Особенно в соседнюю республику — Санкта-Паула. Дома у них чудесные! Из белого кирпича, крыши бирюзовые. Люди добрейшие, фрукты сочные, а вино лучшее. Славили они Партию «Труд и Мир». Никаких богов. Никакой веры. Только труд и мир. Но если ты против Партии — Партия придет за тобой. Жестоко? Возможно. Разумно? Более чем. Это лучше, чем верить в то, что ты не видишь или наделаешь смыслом, и им задыхаешься. Хотя Тэхён размышлял, пока ни одной страны или республики не встречал, где вера и труд дополняли друг друга, а не разрушали. И честно, если бы не родовое гнездо, он бы давно сбежал и из Люксморсе. Сам знал. И был не против, абсолютно, если кто-то сменит его. Желательно, таким же живучим, как он. Только не находилось таких. Как-то раз он подал в отставку. Отдел кадров принял заявление, оно же подписано начальником. Азриал старший не дал согласия. А пока выносился приговор, от отдела кадров до самой слабой партии разнесся слух. И инициировал этот слух был Мартин Хендрик. Сил или желания работать не имелось. Сигареты летели только так. Одна, вторая, третья. На четвертой засвербело в гландах. Он откинул пачку на заваленный стол. — Грешная макулатура. Он решил спуститься до автомата с чаем, но сначала уборная. Ким размерено зашагал, каблуки стучали по керамике, стопы скользили в них. Но стук нравился больше. Он слышал в этом стуке свою значимость, статус. Завернув за угол, к нему навстречу вышел Хендрик. Бритоголовый, с аккуратной черной бородой. Как у Антона Шандор Лавея. Все оккультисты были без ума от бывшего священника, что написал свои заповеди. Только Лавей был лоялен и пресекал любые жертвы. Люди, снова, сами возвели культ. Тэхён услышал кровь. Четкую. Чистую. В ней еще читались ноты чего-то светлого. Мартин обошел его, словно мусор. — Мартин. — позвал вампир. — На ночную вышел? Тот не сказал ничего, шагал во тьму коридора. Но Тэхён-то понял. И понял он, что и беда-то ушла от города. И близится глобальный пиздец.

***

После кануна прошло несколько дней. Чон не считал. Он жил. Учился, гулял с новыми подружками: Тиатрис, Биатрис и Клэрк. Но всё равно чувствовал, что нужно возместить правосудие. И в утро пятницы он решился. Мэри ушла рано. Сказала, что у неё дела в администрации. Чонгук остался один. Он сидел на кухне, сжимая в руке остывшую кружку, и смотрел в окно на город, который ещё не проснулся. Люксморсе спал, укрытый слоем тумана, и в этом белом, глухом молчании было что-то неправильное. Смотрел на свои руки. Они дрожали. Внутри было пусто. Не то спокойствие, которое приходит после принятия, а выжженная земля, на которой ещё ничего не выросло. Он знал, что должен что-то сделать. Не потому, что кто-то просил. Не потому, что надеялся на результат. А потому, что если он ничего не сделает, то, что он видел, сожрёт его изнутри. Он оделся. Вышел. Улицы встретили его шумом. Люди спешили по своим делам, газетчики выкрикивали заголовки, дирижабли проплывали в небе, отбрасывая тени на мостовую. Всё было как всегда. Никто не знал. Никто не хотел знать. Чонгук шёл к центру. Здание администрации он помнил. Мать показывала его. Высокое, светлое, с колоннами и широкими окнами. Шпиль уходил далеко в небо. Перед входом флаг Люксморсе: Полумесяц в звездах на бирюзовом фоне. Он толкнул дверь и вошёл. Внутри было прохладно. Лампы с мягким свечением, мрамор на стенах и полах. Словно православный храм, а не канцелярское здание. Пахло бумагой, полировкой и кофе из автомата. Чонгук сглотнул, заставил себя дышать ровно. Девушка в форме за стойкой печатала на машинке, не поднимая головы. — Вам к кому? — спросила она ровным, механическим голосом. — Мне нужно… — голос сорвался. Он откашлялся. — Я хочу сообщить о преступлении. Девушка на секунду замерла. Потом, так и не подняв головы, кивнула на коридор слева. — Третий этаж, отдел гражданской безопасности. Лифт там. Она не спросила, что за преступление. Не удивилась. Просто сказала. Он зашагал к лифту. В отражении заметил, что несколько человек также ожидали. Они зашли вместе, кому-то на сотый этаж, кому-то на сороковой. А Чонгук забылся нажать на свой. Он вжался к стене, разглядывал высокие воротники плащей, пометил фарфоровую кожу. Вампиры. Стеклянные двери разъехались бесшумно на всех этажах кроме нужного. Он так и не осмелился и вышел на сотом. Рука судорожно полезла в карман мундира, проверить пропуск на месте или нет. Он сжал пластик, грани врезались в мягкую ладонь. И чем сильнее он сжимал его, тем острее ощущал уверенность — кто спросит про него, а он в лицо покажет со словами: «Видали да?» Но не учёл одного: Он студент. А студентов так далеко не пускают. Особенно в администрации. Кто в своем уме вообще допустит гуляющего гражданского в темном месте?! Вот и Мэри не поняла. Она выхватила его за запястье и завела к себе в кабинет. — Просто чудо, что ты оказался на сотом этаже, — она сцедила сквозь зубы. — Мама прекрати, я ходил в полицию… Почти. Ее глаза округлись. Она присела на край тумбы. Внутри кабинета, за столами, заваленными папками, сидела ее помощница. Печатала на машинке. На ней был строгий тёмный костюм, волосы убраны. Она выглядела чужой. — Сара, можешь сходить за кофе? Пожалуйста. Та молча поднялась, уходя закрыла дверь. Матушка обратила взор усталых очей на безмозглого ребенка. Увидела в нем решительность, как у Гёнсу. На секунду растерялась. — Чонгук… не в день, когда приехала делегация из Санкта-Паулы. Он молчал. Мэри взяла его ладони в свои. — Ты ходил в полицию? — Меня отправили наверх. А в лифте, меня прижала толпа и я… не успел нажать на нужный этаж. Она облегченно выдохнула, прижалась лицом в его плечо. — Глупыш, — сказала она. — Никогда и никому не говори здесь, зачем ты именно пришел. — Почему? — он поднял испуганные глаза. Женщина молчала, губы дрожали. Она покачала головой, понимая, что он не будет готов к ответу. И просто выдавила из себя: — Прошу, послушай меня. Не доверяй никому в администрации. Чонгук смотрел на неё. Затем сузил глаза, прошептал: — Ты знала, что меня отправят в никуда. Ты часть этого. Мэри не ответила сразу. Потом сказала тихо: — Я часть этого города, Чонгук. Я плачу налоги, я работаю, я смотрю в окно и не спрашиваю, откуда берётся свет. Это называется жизнь. Она не бывает чистой. — А если бы меня принесли в жертву? — спросил он. — Ты бы тоже смотрела в окно? Мэри вздрогнула. — Не смей! — сказала она. — Не смей говорить так! Она шагнула к нему, схватила за плечи. — Если бы я знала, что тебя хотят… — она не договорила. — Я не позволила бы. Никому. Ты понял? Чонгук смотрел в её глаза. В них были слёзы. Но она не плакала. — Я верю тебе, — сказал он тихо. — Но этого недостаточно. Вера ничего не меняет. Она отпустила его. — Что ты будешь делать? Чонгук посмотрел на закрытую дверь. На мать. На систему, которую он хотел сломать. — Не знаю, — сказал он. — Но я не буду молчать. Он развернулся к выходу. — А… мама, — пролепетал он, вытягивая последний слог «ма», — Я сегодня иду на ночевку. Мэри прочистила горло, отпивая из кружки воду: — К кому? Он поджал губы, вспоминая имена. Да, здесь было все еще плохо. И с первого дня в Люксморсе ему словно отшибло память на важные события и неважные тоже. — К Тиатрис, Биатрис и Клэрк. Сокурсницы. — Девочки? Что ты будешь делать среди них? — она улыбнулась сквозь легкий смех. — Сплетничать. — он улыбнулся и пожал плечами. Поцеловал в щеку и пошёл к лифту. Спиной чувствовал её взгляд. Не обернулся.

***

Чонгук спускался вниз. Нажал кнопку первого этажа. Лифт уехал вверх, и вдруг остановился на сто восьмом этаже. Двери открылись. На пороге стоял Третий сын. Облаченный в длинное чёрное пончо с золотыми звёздами по подолу. На голове папская тиара: высокая, с золотым перевёрнутым крестом, с тремя коронами. Лицо расписано углём и белилами череп, который улыбается. Глаза обведены чёрным, верхняя губа накрашена черным, нижняя белая. Он смотрит на Чонгука пустыми глазами и взгляд его падает на лоб. На метку. На перевёрнутую звезду. И хмыкает. — О, — говорит Терцо. Голос манерный. — Зачетный гусарский мундир. Приталенный. Редко сейчас такое носят. Юноша не отвечает. Не может. Только сжимает в кармане пустой бланк. Но после тихо здоровается. Терцо заходит в лифт. За ним — мужчина. Крупный, бритоголовый, в дорогом костюме. Те же добрые глаза, которые Чонгук запомнил по храму. И ещё двое в металлических масках. Безликие Гули. Они заходят следом, становятся по углам, не двигаются. Только их тени дрожат на стеклянных стенах. Лифт тронулся вниз. — Мартин Хендрик, — начал Терцо, не оборачиваясь. — После обеда жду тебя с докладом. — Слушаюсь, ваше святейшество, — отвечает Хендрик. Чонгук слышит имя. Мартин Хендрик. Цепляется за него. Повторяет про себя, чтобы не забыть. Мартин Хендрик. Мартин Хендрик. Дальше он почти не слушает. Голоса плывут, слова распадаются на отдельные звуки. Перед глазами храм. Алтарь. Обезглавленные тела. И эта улыбка на лице Хендрика, когда он снимал маску. И клеймо. Клеймо Империи Соларис. Он визгнул, пальцы похолодели. Лифт останавливается на одном из этажей. Двери открываются. Терцо выходит первым, пончо колышется за ним. Безликие следом, бесшумно, как тени. Они уходят по коридору, и свет ламп выхватывает золотые звёзды на чёрной ткани. Хендрик остаётся. Двери закрываются. Лифт едет дальше. Тишина. Только гул механизмов. — Ты чего тут делаешь? — спрашивает Хендрик. Голос добрый, почти отеческий. — Что забыл в администрации? Чонгук молчит. Не может говорить. Только смотрит на закрытые двери, на своё отражение в стекле бледное, с тёмными кругами под глазами. — К мамке ходил? — Хендрик усмехается. — Лет-то сколько, а от сиськи оторваться не можешь? Он замолкает на секунду. Потом добавляет, растягивая слова: — Знаешь, твоя мать — баба хоть куда. Жаль, что сбежала. Я ей хорошее место предлагал. А она — нос воротила. Чон замирает. Кровь приливает к лицу, потом отливает, оставляя холод. — Сучка, одним словом, — добавляет Хендрик, усмехаясь. — Но ты, я смотрю, не в неё. Ты покладистый. Он смеётся. Громко, добродушно. Чонгук не может дышать. Не может двинуться. В этот момент лифт останавливается на следующем этаже. Двери открываются. На пороге стоит мужчина в деловом костюме. Бледный, с алыми глазами, с волосами, убранными назад. Чон видит его и внутри что-то обрывается. Не страх. Не облегчение. Что-то другое. Стыд. Что слышали. Что его видел таким раздавленным, уничтоженным, с чужими словами, которые въелись под кожу. Мартин оборачивается. Видит вошедшего. Улыбается. — А, Ким. Ты чего, сыночка встречаешь? Тэхён не ответил. Смотрел на Чонгука. На его лицо белое, с красными глазами, с дрожащими губами. — Выходи, Мартин, — тихо говорит он. Хендрик хлопает юношу по плечу, на прощание добавляет: — Бывай, пацан. Матери привет. И передай, что я о ней не забыл. Мужчина тихо проходит внутрь, нажимает на кнопку первого этажа. Оборачивается к юноше, протягивает руку к его плечу. Зацепляется двумя фалангами за шнуры на груди. И с силой притягивает к себе. Он утыкается носом в кудрявую макушку, обнимает за поясницу. — Здравствуй, Гук. Младший замирает не в силах выдать собранную речь. Он зарывается в холодную грудь, прячет глаза ото всех, кто входил в лифт по пути. — Ночь вчера, должна была быть нашей, — шептал старший на ухо, убирая пряди от виска юноши. Они вышли на улицу и Чон бормотал под нос. — Он сказал про мою матушку… — даже духа не находилось чтобы сказать. — Я слышал. Не повторяй. Послушай. Ким остановился, взял его за запястья. — Ты не обязан прокручивать это еще раз в слух, в мыслях, в голове. Это ранит твою душу. Алые глаза пленили и успокаивали. Чонгук кивал, едва дрожа от прохладного ветра. Мужчина оставил поцелуй на лбу, прямо в метку.

***

— Так, ты любишь мальчиков? Юноша вжал голову в плечи, щеки налились румянцем. Он смотрел на всех троих и видел в глазах очень странное любопытство. — Клэрк прекрати. Они не будут говорить о таком. — Тиатрис закатила глаза, возвращаясь к еде. Чонгук припозднился, они гуляли с Тэхёном несколько часов по лавкам. И пришел с подарком — миниатюрный кулон, воссозданный с человеческого сердца. Его невидно под воротником футболки. Да и не для посторонних глаз. — Расскажи, какой он? — Клэрк не отступала. Она завела рыжие пряди волосы за ухо. Ее розовые губы поджались так, что кожа на щеках натянулась вместе с веснушками. Чон треснул. Рассказал многое, но возраст скрыл. Не нужно им знать про разницу, которой порой он сам боялся. И каждой стало ясно по его горящим глазам, по его улыбке при упоминании имени или действий Тэхёна. — Подожди, — Биатрис оторвалась от бокала с вином, оставила сигарету в пепельнице. — Ты идешь на свидание. Гук кивнул, добавляя тихо: — Это первое свидание в моей жизни. Я без понятия как себя вести… Клэрк начала: — У меня когда это произошло, я была спокойна, — она раскрыла и без того большие глаза, — как удав. Мой совет, будь собой. Биатрис продолжила. Лепетала как не в себя. И только Тиатрис сидела немного отстраненная. Она вдруг со стуком оставила кружку на столе, поднялась и сказала: — Делай, что изволишь — таков да будет весь Закон. Любовь есть закон, любовь в соответствии с волей. — Алистер… — прошептал Чон, глядя на девушек. — Он самый… — влюбленно сказала Клэрк.

***

Ким зашел за ним в шесть. Чонгук выбежал из подъезда, обнимания за крепкую спину. А его в ответ за не менее крепче. Пальто расстёгнуто, шарф держит на чертовом слове. Ей черту! Без лишних слов они зашагали к ресторану. Юноша закрутил головой по сторонам. Он не был в финансовом квартале ни разу. Уже готовый развязать отцовский шарф, вампир придержал его руку. Придержав дверь для юноши, они оказались в обычном холле. Такой же как в администрации. Может меньше на несколько метров. — Нам сюда. Тэхён вел его, не отпускал ни в лифте, ни на лестнице на крышу. — Что ты удумал? — ворочал Чон, — Между прочем холодно. — Восполняю ночь, которую у нас украли. Ким поцеловал его в щеку. — Ты невыносим! — фыркнул младший, поднимаясь следом на крышу. Из узкой двери просвечивался лучик света. Белого и желтого. Чон сморщился, но шел. Ким забронировал столик на восемь вечера и не только он. Около ста человек в замкнутом пространстве на… — Ресторан Моле- Моле-… чего? — юноша свел брови. Ким хмыкнул, зажмуриваясь: — Ресторан Молекулярной кухни на дирижабле. Карие глаза полезли на лоб. Интуиция подсказывала, Чон сегодня будет расплачиваться за ужин не деньгами. Нет. Ему не хватит даже оплатить воду. А собой. И от этого его трепетный настрой упал. — Тэхён, я не могу. Это слишком! — Спокойнее, всё в порядке, — шептал старший, придерживая за поясницу. И Чонгук ступал следом по платформе. Он смотрел на дирижабль впервые в близи, на огни, на спину мужчины и не верил. Это было свидание. Настоящее. Они поднялись на борт. Ресторан назывался «Золотой Шар» просторный зал на двадцать столиков, обшитый темным деревом и бежевым бархатом. Белые скатерти, свечи в латунных канделябрах. В углу собирался квартет, вероятнее джазовый, фортепиано, контрабас, саксофон и тихие, шуршащие барабаны. Пахло дорогими духами. Наконец сняв пальто, он ощутил кожей атмосферу. Звенящее богатство. Повсюду. И даже рядом с ним. А он в рубашке и брюках, купленных матерью. И кажется, только это грело его самооценку. Их столик стоял у самого окна. Ким чувствовал неловкость, но не стал давить на это. Когда все зашли на борт, дирижабль класса «Аурелиум» тронулся с места. Еду начали подавать через тридцать минут, как набрали безопасную высоту и прошли воздушные дыры. — Прекрасно выглядишь. — Ким улыбнулся, открыто смотря на лицо юноши, но взгляд падал на расстёгнутый воротник, который открыл острые ключицы и кулон. Щеки приятно зажгло, Чон засмущался. — Ты тоже прекрасно выглядишь. На Тэхёне как влитая сидела черная рубашка, по воротнику расшиты темные кружева, пуговки под серебро ловили свет от пламени и палаточных ламп. На ногах темные брюки, едва расширенные к низу. К ним подошел официант, молоденький, ровесник Чонгука. — Добрый вечер. Чего желают ваши души? Чон перевел взгляд на меню и застыл. «А где цены?» — прозвучало так громко, что казалось весь зал обернулся. — Тэхён, мы не договаривались на такое. Ким отложил меню. Взял его ладонь в свою, холодные пальцы сжали теплые. — Я подойду позже. — официант сдержано улыбнулся, уходя к другому столику. Челюсть юноши дрогнула. Он смотрел на их сцепленные руки, на длинные фаланги, на пуговки и кружева. — Чонгук, ты не товар. Я знаю, что ты чувствуешь. Ты не должен отрабатывать этот ужин. Ни сегодня, — вылетело со старым акцентом, — Ни завтра. Никогда. Я позвал тебя, потому что хочу быть с тобой. Не потому, что ты мне что-то должен. Просто будь со мной. — Просто быть? — неуверенно переспросил младший. — Просто быть. Большой палец вампира поглаживал теплую кожу. Чонгук выдохнул шумно, расправил плечи и вновь взял меню. Он улыбнулся открыто без страза. — Тогда я буду самое вкусное. Пену из лосося с цитрусом, если это вкусно. Тэхён усмехнулся: — Поверь, это вкусно… А на десерт малиновый мусс? Сначала принесли бутылку вина из Санкта-Паулы и два бокала. Официант разлил по ним, оставляя выпуклую бутылку на столике. Ким прикрыл горлышко пробкой. Затем принесли рыбу, Чонгук смутился, но спешить пробовать не стал. Дождался, когда принесут блюдо Тэхёна. Они прикоснулись бокалами стекло зазвенело, и принялись ужинать. Чонгук попробовал рыбу и забыл обо всём. Он ел, и это было вкусно. Невероятно вкусно. Лучшее, что он пробовал в жизни. Расплылся в улыбке широкой, искренней, почти детской. Старший смотрел на него, забыв про свою дикую утку на гриле с ароматом соломы. Уголки его губ дрогнули. После ужина они вышли на открытую палубу. Ветер ударил в лицо, пахнущий дождём. Город внизу превратился в россыпь жёлтых точек. Чонгук стоял у перил, смотрел вниз и чувствовал, как кружится голова не от высоты, а от момента. — Господа, не желаете запечатлеть вечер? Они обернулись. На палубе стоял мужчина с громоздким фотоаппаратом на треноге. Рядом на столике лежали готовые снимки: пары, семьи. Мгновения, пойманные в рамку. — Полароид, — пояснил фотограф, перехватив взгляд Чонгука. — Снимок готов через минуту. Живая память. Чонгук хотел отказаться. Но Тэхён уже шагнул к фотографу. — Сначала он, — сказал Ким, кивая на Чонгука. — Один. А потом мы вместе. Чонгук вздохнул. Подошёл. Встал перед занавесом, сунув руки в карманы, глядя прямо в объектив. Фотограф поднял руку. — Не так напряжённо, молодой человек. Вы же не на допросе. Дышите. Чонгук выдохнул, плечи чуть опустились. Он облокотился на край перил, повернув голову едва заметно так, что свет фонаря упал на скулу. Ветер подхватил его тёмное каре, разметал пряди по лицу. Внизу, под дирижаблем, раскинулся ночной Люксморсе. Вспышка. Аппарат зажужжал, выплёвывая белый квадрат. — Теперь вместе, — сказал Тэхён и встал рядом. Он обнял Чонгука за талию легко, почти невесомо, но так, что отстраниться было невозможно. Юноша почувствовал холод. Ему ничего не оставалось, как положить руку на талию Тэхёна в ответ. Пальцы легли на чёрный шёлк, ощутили холод, исходящий от тела. Они замерли лицом друг к другу, вполоборота к камере. Фотограф поднял руку. — Внимание. Раз. Два… На счёт «три» Тэхён повернулся и поцеловал его. Чонгук замер. Губы были холодными, знакомыми, требовательными. Вспышка ослепила. Фотоаппарат зажужжал. — Что ты… — выдохнул юноша, отстраняясь. Старший смотрел на него с довольной улыбкой, которую Чонгук видел всего несколько раз. — Память, — сказал он. — Живая. Фотограф протянул им оба снимка. Он взял их дрожащими пальцами. На первом он один, облокотившийся на перила, с полуулыбкой, воланы рубашки пойманы ветром, город внизу золотая россыпь. На втором они вдвоём: Ким обнимает его за талию, младший держит руку на его талии, и вампир целует его в щеку. Юноша с расширенными от неожиданности глазами, с приоткрытым ртом. Растерянный. Живой. — Я… ты… — Чонгук не мог подобрать слов. Тэхён забрал у него первый снимок тот, где один. Посмотрел на него. Улыбнулся уже мягче, без подкола. — Этот оставлю себе. — Нет уж. — Чонгук выхватил снимок обратно. — Это моё. Оба мои. Мужчина усмехнулся, но спорить не стал. Чонгук сунул полароиды во внутренний карман, чувствуя, как горят щёки. — Ты невозможен, — сказал он. — Знаю. Ветер трепал волосы. Дирижабль разворачивался, ложась на обратный курс. Чонгук стоял, сжимая в кармане снимки, и думал: вот она, живая память. Не письмо, не обещание. Доказательство. Тэхён был здесь. С ним. Целовал его. И это не приснилось. — Ты мне нравишься… — прошептал юноша, — Очень. Он заморгал от испуга, может это всё был спектакль. Он хотел услышать его. Ким обхватил его лицо в широкие ладони, улыбнулся оголяя клыки. — Ты мне больше нравишься. Губы приоткрылись, пальцы коснулись холодных ладоней, Чон был околдован им.