satanized (сатанизированный)

Дом

Мэри ещё не до конца проснулась, как Жук вбежал в спальню. Улегся ей на грудь, лепеча: — Мама, мама, мама я вернулся! Мама! Она узнала этот голосок и разлепила глаза. Её маленький чертёнок, лежал на ней, вцепившись коготками в край сорочки. Глаза у него были огромными и влажными, а по тельцу пробегала дрожь. — Тише-тише, я рядом, — прошептала она. Нежная рука коснулась адовой головы, пальцы нащупали рожки, уши и мягкую шерсть за ними. Неважно какой черт маленький или взрослый все они любили, когда их чешут, отчего по тельцу раздавалось довольное жужжание с примесью урчания. Приняв душ, Гёнсу появился в проеме спальни в старых семейниках. Мэри терпеть не могла этот вид нижнего белья. Мужчина стоял, вытирая голову, и смотрел на женщину, которая ждала его в постели. Тринадцать лет. Тринадцать лет назад они покинули друг друга. Мэри смотрела на него так, словно тот вышел всего лишь за хлебом и задержался на час. — Ну ты чего? — она улыбнулась сонно, — Проходи, — и стукнула по пустому месту в постели. Прежде чем сесть Гёнсу подложил подушку под спину и оперся на неё. С волос упало полотенце на плечи. А когда он протянул ноги на кровати, Жук приоткрыл один глаз, взирая на него ревниво-бдительным взглядом, и по-собственнически обхватил женские пальцы лапами. — Давай ещё несколько минуточек, — сонно прошептала Мэри, причмокнув слюной, — и встаем. Она устроилась у него на груди. Но Гёнсу не спалось. Чтобы добраться до Люксморсе к утру, он ещё днём закрыл лавку, лёг спать и проспал до трёх часов ночи. Несмотря на трёхчасовую дорогу, сон больше не шёл. Разум взбодрила не ходьба, а нарастающая паника и чувство нахлебничества. Он уже заранее знал, что услышит днём. «К сожалению, мы не готовы принять вас на работу». «К сожалению, ваши документы недействительны». «К сожалению» — Слово, которое всегда означало одно и то же. — Воды, — кто-то прохрипел из глубины квартиры, — Воды… — На кухне, — Мэри отмахнулась рукой, закрывая ладонью мордочку Жука. Что-то с грохотом упало и в те же секунды заурчало. Глухой шаг, и ещё один. Ручка спальни звякнула, Чонгук обычно старался соблюдать аккуратность, но с похмелья не получалось. Он тяжелыми шагами дошел до кухни, вальяжно оперся руками в столешницу тумбы. Гули тихо подошли к нему, придерживая за спину. У него не было сил перечить на ладонь, жадно пил воду, проливая на подбородок и пижаму. — Молодой господин осторожнее. — Я осторожный, — буркнул он, ставя стакан в раковину с грохотом. Мэри открыла глаза, раздраженно вздыхая. Жук вскочил с её груди, выбегая в коридор и по всей видимости застал Вереска врасплох за геноцидом хлеба, отчего тот визгнул и оба убежали в сторону гостиной. — Упрямый мальчишка, — сцедила она, направляясь на кухню. Гёнсу поднялся следом, только протер очки, чтобы получше разглядеть его. — Мама, доброе утро, — бросил Чонгук, проходя мимо. Он протянул руку человеку за ней, — Здравствуй, Тэхён. «Тэхён…?» — эхом отдалось в голове. Юноша поднял глаза, робея на месте. «Блядь, какой нахер, Тэхён?» — он смотрел в знакомое лицо, не веря собственным глазам. — Папа… — Голос сорвался, — ты… Он шагнул вперёд прежде, чем успел что-либо ещё сказать. Ноги подкосились и он упал в объятия отца. Вцепился пальцами в его спину, как в детстве, когда боялся раскатов грома и просил, чтобы его не оставляли одного. Гёнсу обнял его так же крепко. Одна рука легла на затылок сына, и Чонгук почувствовал, как пальцы отца сжались в его волосах. — Доброе утро, сын. — Доброе, — прохрипел он, сильнее вжимаясь в него, — Я думал… Ты… — голос дрожал, Чонгук облегченно выдохнул, отстранился и снова прижался. — Ничего я не думал. Ты дома, и этого достаточно для меня… и для, — юноша посмотрел на мать. Не с первого раза он уцепился за её руку, но все же смог и обнял обоих. «Чёрт, я наконец дома» — он зажмурился от мысли, что подняла ворох других. — Простите, — прохрипел Чонгук, потирая глаза, — Я правда вас вижу? Мы действительно втроем…? Он крепко обнял родителей и отправился в душ. Гули переглянулись и, дождавшись, когда проход освободится, ушли в гостиную. Гёнсу проводил сына взглядом. — Всё такой же. — Наш ребенок, — зевнула Мэри. На несколько секунд в квартире стало удивительно тихо. А затем Мэри вдруг рассмеялась. Через полчаса Чонгук сидел за столом с мокрыми волосами и кружкой кофе. Он всё ещё украдкой смотрел на отца; боялся моргнуть, словно тот исчезнет. Но с каждым хлопком ресниц отец сидел напротив, пил кофе, щурился от света — и это было наяву. — Что? — мужчина взглянул на него, сверкая оправой очков от света потолочной лампы. — Ничего, — сын уткнулся в тарелку с кашей и фруктами, подпирая голову рукой. — В глазах вопрос, — отец тепло улыбнулся. Чонгук хмыкнул, улыбнулся и взял за один край слойку. — Спасибо, пап. Я их люблю. Гёнсу улыбнулся, глядя на него и на Мэри. Та стояла спиной к ним, что-то искала в верхнем шкафу. — Мать совсем худая, чего не кормишь? — Она прекрасна, — шикнул младший, поднося кружку с кофе к губам. Тут Гёнсу не смог спорить. Мэри действительно была всегда прекрасна, и сонной, и плачущей. Любой. Он любил и принимал её любой. — Учись, — бросила Мэри мужу, не поднимая глаз, но в голосе слышалась улыбка. Они сидели втроём, и это было странно. Обычно за этим столом было либо двое, либо один. Теперь — трое. И от этого в груди Чонгука разливалось тепло. После завтрака Гёнсу надел единственную приличную рубашку, которую привёз с собой. Мэри собиралась в Администрацию. Чонгук — в университет. — Удачи, пап, — кинул Чонгук, скрываясь в дверях своей спальни. — И тебе. Гёнсу вышел из спальни в парадных брюках и рубашке, слегка помятой. Он сделал скидку, что под температурой кожи она сама разгладиться. Мэри не сразу смекнула, куда он вообще собрался. И не понимала, зачем ему идти куда-то после долгой дороги. Мужчина несколько минут рассматривал своё отражение в зеркале. На тумбе лежала папка с собранными документами, которые могли бы помочь в подтверждении его личности: от дипломов до медицинской книжки. Заметив супругу в коридоре, он снял с плечиков пальто Мэри, разворачивая подкладкой к ней. Держал на уровне плеч. Она продела сначала левую руку, после правую. Гёнсу аккуратно расправил воротник и высвободил кудри из-под него. Он напялил тулуп, надел ушанку и стоило одернуть рукава, как Мэри спросила: — Ты куда собрался? — В отдел по миграции. Надо восстановить документы, найти работу. Не могу же я… Чон развел руками, стыдливо посматривая в пол. — Гёнсу, — она мягко, но твёрдо перебила его, положив руку на папку, — Посмотри на меня. Он поднял глаза полные упрямства, смешанное с отчаянием. — Ты думаешь, я не хочу, чтобы ты работал? — сказала она тихо, — Я хочу. Но не так. Твои дипломы — это кусок бумаги. Они не подтверждают, что ты жил здесь последние тринадцать лет. Они подтверждают, что ты образован. Но для них ты — беженец с вражеской территории. Мэри вздохнула, отвела прядь с его лба, оставляя ладонь на щеке и проводя большим пальцем по легкой щетине. — Но я не могу сидеть у тебя на шее, — глухо сказал Гёнсу. Он чувствовал, как краснеют щёки. Ему было стыдно. — И не будешь, — она взяла его за руку, — Вопрос с гражданством не решается за один день. И уж точно не через парадную дверь, ты услышал меня? Гёнсу сжал челюсть, не желая мириться с вердиктом. — Пойдем вечером в кино? — незамысловато кинула Мэри, пока поправляла чепчик и смотря на него через зеркало. Гёнсу замялся с ответом. Он посмотрел на неё, подошел и протянул руку к лицу, убирая выбившуюся кудрявую прядь. Она перебила его молчание: — Ну, а почему нет? А если завтра война? Женщина положила руку на его щеку, заглядывая карими глазами, в которых ещё читался сон. — Какая, черт возьми, война? — прошептал он, реагируя на шорохи в гостиной, из-за чего встал вплотную. — Инквизиторов Соларис принесли в жертву, — прошептала Мэри. Гёнсу схватился за голову, показалось, что сердце пропустило удар. Он решил не придаваться панике. — Кто? — мужчина заключил её пальцы в свои. — Культ… Ваала, — она вздохнула, — А в форме инквизиторов по улицам разгуливают люди… — она споткнулась, не находя в себе сил назвать это имя. — Этой дешёвой копии Лавея? Мэри кивнула, прижимаясь к нему. Супруг обнял её за плечи. — Когда это произошло? — он обеспокоено смотрел в глаза напротив. Губы приоткрылись от услышанного, а мысли сами докрутили возможный исход. — В Соларисе тишина. Люди не шепчутся. Погоди… А как… Они принесли их в жертву и съели, если культ держится на старых заповедях? Мэри накрыла его рот ладонью, в глазах гулял испуг. Она замотала головой, разъяренно показывая глазами на дверь спальни сына. Она шикнула: «Он может услышать. Выбирай выражения!». — Я куплю билеты. Зайду в шесть, график не изменился? Она замотала головой, а после подняла глаза, немо шепча: «Нет, мой родной. Не изменился». Гёнсу прикоснулся губами к её затылку, тихо говоря: «Империи падают и умирают. Я просто хотел бы остаться с тобою вдвоём». Он поцеловал её лоб, затем в щеку и наконец в губы. Робко и трепетно, боялся с чего-то спугнуть. Мэри зарылась носом в его шею, вдохнула на прощание родной запах и скрылась за дверью. — А с этим пропуском… гражданством не может помочь Тэхён? — пискнул сын, выходя из спальни, — Отец, ты же его вытащил с каторги. Помог ведь. Почему бы ему не помочь? Гёнсу прикрыл глаза. Ну конечно. Он знал, чем этим кончится. Что всё решат одним письмом нужному человеку. Он закачал головой, не желая и близко прислушиваться к идеи. — Чонгук, — начал отец, оглядывая осунувшееся лицо, — Мда, быстро тебя перекроил этот Город. Чонгук свел брови, не понимая о чем говорит отец. — Всё же прекрасно! Здесь лучше, чем в Империи. Тем более я могу не скрывать, кем я являюсь и кого люблю. — Чонгук, послушай, дело не в мужчинах или женщинах, — отец подошел к нему, — Люди мрут в этом городе каждую ночь, по-твоему это прекрасно? Юноша отшатнулся к стене с глухим «бум». Мрут. Люди. Он замотал головой, замечая, как черные когти обхватывают плечи отца. — Нет, это не так. Это ложь! — крикнул он, что отдалось эхом в коридоре. Он выскользнул следом за матерью. С раскатившимся жаром по спине, он догнал её в коридоре, у лифта. Улыбнулся ей сонной улыбкой, а она поправила эту гребанную ушанку. Они разошлись около таверны. Чонгук заглядывался на дирижабли и гонял мысль, как преподнести весть Тэхёну. Его с чего-то сковывали сомнения. А Мэри по дороге в Администрацию старалась не думать и не задаваться вопросами: «А как жить-то дальше?». Цокала по тротуару, иногда сильнее сжимая милую подвеску на сумке. Она переживала за мужа. Как бы не отослали назад и не вписали уголовное наказание за пересечение границы. Перед поворотом на Администрацию она подняла взор к небу — старая привычка. Ты можешь сменить религию, но повадки которые вбиты с детства искоренить из себя непросто. Хотела бы она обратиться за помощью к такой же мощной фигуре, как отец. Чье слово гром среди ясного неба. Но все последние недели она молилась матери. Просила, чтобы та уберегла её, несмотря на соблюдение собственной бдительности и тактичности по отношению к некоторым коллегам. Вечер пятницы, тринадцатого ноября, навсегда остался в памяти: дрожь, яркий смех подруг и мерзкие отпечатки чужих потных ладоней на собственном теле. Мэри всегда одевалась на работу закрыто, без лишних вырезов или откровений, но и не позволяла себе быть слишком расслабленной. В основном это были черные платья с рукавами фонариками или множеством воланов около горла, длиной по колено или чуть выше на пару сантиметров. Также отдавала предпочтение брючным костюмам, но ходила в них редко. В платьях она чувствовала себя лучше. Она думала, что закрытые плечи, или горло не дадут повода трогать её, прикасаться к ней. Она этого терпеть не могла. И кажется, ни одна принятая ванна и ни один душ не могли смыть оставленный им след. Мартин Хендрик не сделал ничего по-настоящему страшного, разумеется по его чисто мужскому усмотрению — всего лишь позволил себе несколько прикосновений и слишком много слов. Он ранил её словами ни про увольнение со службы, ни про работу, к которой редко возникали претензии. Он задел самое сокровенное для женщины — её ребенка. Мэри закрыла глаза, и перед ней снова встал тот вечер. Когда она думала, что не выдержит. Когда он, Тэхён, просто вошёл в кабинет и встал между ней и Мартином. Хотя тот всего на секунды остановился у приоткрытой двери, прислушиваясь. Ким вошёл, не раздумывая. Он знал, что это не «показалось». Мартин ни одну юбку не пропускал. Каждую добивал, и Мэри следующая. Он запомнил её молчание и то, как шагнул вперёд прежде, чем успел подумать. Где-то на задворках его циничной привычки не вмешиваться, он всё равно сделал шаг. Не как к женщине. Как к матери Чонгука. Когда-то его родная мать — Хелена сказала ему простую вещь: если видишь беду — не отворачивайся. Иначе потом придётся жить с тем, что мог, но не сделал. И, возможно, именно поэтому он сейчас не мог пройти мимо. Тогда ему казалось, что он поступает во благо приведя гулей в её дом. Она прошла в холл, предъявила пропуск администратору и прошла к лифтам. Мэри встала в очередь, не разглядывала никого по сторонам. Всё ещё обращалась к матери. — Доброе утро, — кто-то из коллектива все же был и зашел вместе с ней в лифт. Женщина улыбнулась, коротко кивая головой. Последним всегда заходил Тэхён, в припрыжку. Не вовремя, не за пять минут, именно впритык. Пока двери всех трех лифтов не закроются и механизм плавно не уйдет вниз, чтобы начать поднимать на нужные этажи. Лифт освободился на пятидесятом этаже, из него вышли гули, некоторые вампиры и сотрудники отделов по типу миграции. Мэри за это время уже успела вспотеть, как и Тэхён. Он кивнул ей, не находя больше крючка, как смотреть на неё. Она старалась не смотреть на него, боялась, что просьба выйдет раньше, чем разум успеет отразить это. Как и ожидалось на сотом этаже вышли большинство женщин и пару мужчин. Мэри прошла в свой кабинет, держа пальто и чепчик в руках. Оставив сумку на столе, она убрала вещи в шкаф. Кто-то ругался из-за отчетов, кто-то спорил с миграционным отделом, кто-то носился между кабинетами с папками. Мэри работала машинально. Она отвечала на вопросы, подписывала бумаги, участвовала в совещании и почти ничего не запомнила. Все мысли возвращались к одному. Гёнсу. До обеда она трижды проходила мимо кабинета Тэхёна. И трижды не решалась постучать. И даже когда тот зашел за час до окончания рабочего дня, и они на десять минут остались одни. Она не решалась озвучить просьбу. Тэхён видел в глазах вопрос, лезть не стал. Он ушел к себе, спустя пять минут прошел мимо, вероятнее, направлялся к Третьему Сыну. Или домой, «Да нет, он наверное к Гуку направился» — она посмотрела на календарь. «Вторник. Точно, они же по средам видятся…» — карие глаза скользнули по дубовому столу, что затонул в кипах документах ибо Мартин попросил перепроверить и поднять архив прошлого года. Время подходило к без пяти шести. Мэри опоздала на первый лифт и на второй тоже. Ожидала около тридцати минут, и пять минут, которых скрасила Сара, её помощница, незамысловатым разговором. Двери распахнулись и за все годы работы Мэри впервые увидела сколько людей ценят своё свободное время и уходят в шесть, а не засиживаются до девяти. Сара нагнала её на ступеньках, не веря глазам. — Мэри, у вас свидание? — Сара, любопытство до добра не доводит, — она улыбнулась, придержав её за предплечье, — Хорошего вечера. Девушка улыбнулась и продолжила насторожено спускаться. Они попрощались на последней ступени. Мэри увидела Гёнсу, что стоял в сторонке. Он раскрыл руки при виде любимой. — Здравствуй, — он поцеловал её в щеку, она обняла его плечи. Мэри знала, что многие увидят, но многие не ровно её счастье и семья. Она смотрела на мужа, и предвкушала кино. — Долго ждёшь? — Тринадцать лет, — улыбнулся Гёнсу. Она закатила глаза и взяла его под руку. Они шли, и Мэри впервые за долгие годы не оглядывалась. Она смотрела только на мужа. На его улыбку. На то, как он сжимает её ладонь и несет её сумку. И мир казался ей прекрасным. И только тогда Мэри заметила, что люди оборачиваются или так казалось. Кто-то замедлял шаг. Кто-то смотрел вслед. Кто-то уже шептался. А возле курилки стоял Мартин Хендрик. Он медленно снял сигарету с губ. — Да ладно…

─── ⛧ ───

Ненавязчивый стук в дверь, Чонгук крикнул: «Можно» и Гёнсу вошел. Он неторопливо оглядел спальню с порога, обводя глазами по стенам и потолку. Гёнсу прошел к окну, завел руки за спину и сцепил пальцами запястья. Он молча стоял, наблюдал то за дирижаблями, то за птицами. Чонгук сидел на кровати с книгой в руках, иногда поглядывая на отца. — Я получил твоё письмо, — забормотал Гёнсу перекрывая льющуюся воду в ванной. Чонгук отложил книгу, сел на кровати, свесив ноги. Пальцы спрятал под бедра, и от ожидания его потряхивало. Мужчина повернул голову, рассматривая письменный стол и стену с вырезками из журналов, полароидами с друзьями и расписанием на семестр. Он поправил съехавшие круглые очки с кончика носа обратно на переносицу. — Это ты и Тэхён? — он улыбнулся, по-доброму. С теплом. И Чонгук улыбнулся в ответ. — Письмо… — неуверенно начал сын. Гёнсу на мгновение замер, уставившись на коллаж, хотя на самом деле он уже всё рассмотрел. Просто не знал, с чего начать. — Да, сынок. Письмо. Чонгук попятился назад, сильнее хватаясь пальцами за простынь. Он раскрыл губы, желая начать с мучительного вопроса, но сердце так отдавалось в ушах и в горле, что он не смог выдавить и звука. Отец подошел к нему. Сухие губы коснулись печати во лбу, содержа в этом прикосновении и утрату, и извинение, и гордость. — Зачем ты это сделал? — прошептал Чонгук, смотря из-под ресниц на отца, — Я же был мишенью. Вы не могли выбрать другое место на моем теле, по мимо лба? — Во благо, — пауза. Линзы блеснули в свете настольной лампы. Белки глаз почти выкатились наружу от слов отца. Чонгук скривился, говоря: — Во благо Христа спасителя нашего? Ты, блядь, издеваешься? — Я что-то не вижу здесь ни одного крещенного и праведного человека. Так поступают только католики и православные! — голос сорвался на шепот. Губы немо смыклись, Чонгук не отражал сказанного, — Так поступают только они, кто не дает выбора ребенку и окунает в чан с водой или что у них, неважны детали. Но это они делают, мать твою! Юноша коснулся его плеча, шепча вперемешку со всхлипами: — Но я-то, папа, твой сын! Твой! — он бил себя в грудь, стекая к ногам Гёнсу, — Я сын не их веры, — младший поднял заплаканное лицо, с кривой улыбкой, — Папа, Я не католик и не православный. Я, черт возьми, твой сын! Он всхлипнул, зарываясь лицом в отцовские брюки. — Папа, послушай. Меня называли сатанизированным! Меня травили! — он плевался словами, дрожа от боли, что раздирала нутро, — Я боялся, что меня сожгут на площади. Юноша привстал, становясь вровень с родителем. — И ты говоришь мне «во благо»? — рыкнул он, щуря и без того узкие глаза. Гёнсу насупился. Он смотрел на сына, и в его глазах было столько боли, что Чонгук не выдержал и отвел взгляд. — Ты был младенцем, — сказал Гёнсу наконец, — Я смотрел на тебя и думал только об одном, как защитить тебя. Уберечь от влияния извне. Уберечь от пелены в сознании. Он молча снял очки, оставив на столе. — Я не хотел, чтобы ты стал чьей-то вещью, — тихо сказал отец, — Я сделал это, потому что боялся. Боялся, что однажды тебя заберут, и я не смогу тебя защитить. Он шагнул ближе, обхватывая лицо сына в свои горячие ладони. — Я не прошу тебя простить меня. Я просто хочу, чтобы ты знал: я не хотел сделать тебе больно. Я хотел защитить. Чонгук шмыгнул носом, моргая покрасневшими глазами. — А если бы я не приехал в Люксморсе? Если бы я остался там, в Вечном Рассвете, и меня бы, — голос дрогнул, — сожгли на площади, как других? Что бы ты чувствовал тогда? Гёнсу побледнел. — Я бы умер, — сказал он просто, — Умер в попытках вытащить тебя. Потому что ты — моя жизнь, Чонгук. Ты всегда был ею. Паркет скрипнул, из коридора показалась Мэри в домашней футболке и штанах, а волосы убраны в полотенце. Она смотрела на них, задержав дыхание. Напряжение электризовалось в воздухе, и как только Чонгук протянул руки к отцу — она выдохнула. Она не вмешивалась, как пятнадцать минут назад, слушая их. Знала — это их разговор. Гёнсу видимо не уследил, когда вода перестала литься и разошёлся. Мэри осторожно подошла к проему спальни, прикоснулась пальцами к косяку и ласково спросила: — Ужинать будем, отцы и дети, м? — Будем, — сказали они вместе, Гёнсу хрипло, Чонгук с надрывом. Мэри улыбнулась и исчезла в коридоре. Гёнсу хотел что-то сказать, но слова словно стали излишни.