satanized (сатанизированный)

Кристалл

Чонгук не знал, зачем согласился. Может, потому что мать смотрела на него с надеждой, а он не мог сказать «нет». Может, потому что в квартире всё равно было слишком тихо. Тэхён пропадал в администрации сутками, возвращался за полночь, уходил затемно. Они почти не виделись. А когда получалось, Чонгук не знал, о чём говорить. Слишком многое осталось недосказанным после его возвращения. Слишком много ран, которые ещё не зажили. Жёлтые огни старого города всё ещё горели. Но теперь они просто были. Ничего не значили. — Пойдём в кино? — спросила Мэри утром. Он кивнул, не поднимая глаз.

***

Кинотеатр «Кристалл» стоял на пересечении двух проспектов там, где новая часть Люксморсе встречалась со старой. Здание было похоже на готический собор: стрельчатые арки, горгульи на карнизах, витражи, отливающие тёмным золотом. Шпили уходили в небо, и на одном из них, под самой крышей, застыла фигура крылатого существа с человеческим лицом и пустыми глазницами. — Здесь красиво, — тихо сказал Чонгук. — Это один из первых кинотеатров в городе, — ответила Мэри. — Раньше здесь показывали немое кино. Под орган. Тот самый орган до сих пор стоит за экраном. Говорят, по ночам он иногда играет сам. Они стояли в очереди. Люди в дорогих пальто переговаривались вполголоса. Где-то впереди смеялась женщина в мехах, и её смех был похож на звон бокалов. Сухой шорох поднимался от крыши. Вырвалась стая. Чёрная, плотная, она взмыла в небо, рассыпалась на сотни крошечных силуэтов и снова собралась в одно целое. Живое, пульсирующее. Летучие мыши. Они кружили над шпилями, над фигурой крылатого существа на самом верху. Потом облетели здание, метнулись к фонарям и растворились в сумерках, будто их и не было. Из-за угла выехал автомобиль. Чонгук никогда не видел таких машин. Длинный, низкий, с хищным силуэтом, он скользил по улице бесшумно, как зверь перед прыжком. Кузов чёрный, с хромированными деталями, фары горели холодным голубым. Автомобиль остановился у входа. Дверца открылась бесшумно, плавно. Из неё вышел человек в серебряной маске. За ним ещё трое. Они двигались синхронно, как механические куклы. А потом из машины вышел он. Чонгук узнал его сразу. Он судорожно захлопал ресницами. Не верилось. Лицо, расписанное углём и белилами, глаза отпугивали и пленили. Один зрачок словно покрыла куриная слепота с точкой, другой обычный. На нём был чёрный, идеально скроенный камзол — вытянутый, приталенный, с жёсткой линией плеч, будто вырезанный из тени. Белый жилет под ним отливал холодным светом, пуговицы шли строгим рядом, почти по-военному, напоминая старинный камзол, только лишённый всякой мягкости. Слишком точный. Слишком современный. Узкие брюки подчёркивали лёгкость шага, а чёрные туфли с белыми носами мелькнули в дневном свете, как насмешка над трауром. Он выглядел не как священник. Он выглядел как актёр, который играет бога. И знает, что зрители верят. Третий сын. Правитель Люксморсе. Люди в очереди расступились, не говоря ни слова. Он остановился у входа. Повернулся к толпе. Плавно поднял руку, как дирижёр перед первой нотой. Прижал ладонь к груди. Жест был отточенным, как у актёра немого кино, который играет любовь без единого слова. Череп не умеет улыбаться. Но Чонгук видел эту улыбку в наклоне головы, в том, как пальцы дрогнули на груди, будто сдерживают рыдания. — Браво, — сказал он. Тихо, но голос разнёсся по всей площади. — Браво за то, что пришли! Кто-то выдохнул. Кто-то заплакал. Женщина в мехах прижала обе руки к груди, сжала их в замок, как будто услышала благословение. Третий сын поклонился, не глубоко, скорее, как человек, который принимает овации, когда зал уже молчит. Выпрямился, поправил воображаемую шляпу. И вдруг, проходя мимо, чуть приподнял угол воображаемой шляпы. Жест, который не имел смысла, но был идеально отточен. Как у Чаплина в «Малыше». Только здесь его делал череп. Стеклянные двери закрылись за ним. Очередь выдохнула, вся сразу, будто до этого никто не дышал. — Пойдём, — сказала Мэри, беря Чонгука за локоть. — Нам не к спеху.

***

Внутри кинотеатр оказался ещё роскошнее. Бархатные кресла, хрустальные люстры, лепнина, повторяющая узоры готических соборов. Они уже собирались подняться на второй этаж, когда Чонгук заметил знакомую фигуру у входа в боковой зал. Тэхён. Стоял, прислонившись к колонне, и разговаривал с мужчиной в строгом костюме. Охранник в форме у двери кивнул Тэхёну. Не как случайному прохожему, а как своему. Тот кивнул в ответ, даже не взглянув на него. Юноша хотел подойти. Хотел спросить, что ты здесь делаешь, почему не сказал, что вернулся, почему не пришёл. Но ноги не двинулись. Мэри проследила за его взглядом. — Он советник, — сказала она тихо. — Работает в штате Третьего сына. Внешние сношения, переговоры с Империей. Иногда — граница. Чонгук смотрел вслед Тэхёну, который уже скрылся в дверях бокового зала. — И поэтому он может приходить в кинотеатр без билета? — И поэтому, ему кланяются, — поправила Мэри.

***

Фильм оказался скучным. Чонгук не запомнил ни названия, ни лиц актёров. Он смотрел на экран, но видел перед собой только одну картину: Тэхён, кивающий охраннику; Тэхён, который исчезает за дверью; Тэхён, которого пропускают туда, куда другие не могут войти. Советник. В штате Третьего сына. Чонгук вдруг понял, что ничего не знает о человеке, который спал с ним в одной постели. Который сказал «я ждал тебя семьсот лет». Который держал его за руку в старом театре и учил танцевать. Кто он? Чей приказ выполняет? Что делает на границе? Мысли путались, но одна возвращалась снова и снова: Тэхён часть системы. Той самой, которая приносит людей в жертву. — Ты боишься? — спросила Мэри, заметив его лицо. — Нет, — соврал он. — Врёшь. — Немного.

***

После фильма, когда толпа уже расходилась, Чонгук заметил Тэхёна у бокового выхода. Тот стоял рядом с чёрным автомобилем. Напротив него Третий сын. Терцо говорил тихо, почти неслышно, едва шевелил пальцами. Ким слушал, не перебивая. Потом Терцо положил руку ему на плечо. Мужчина кивнул. Один раз. Резко. Третий сын улыбнулся. Чонгук увидел это даже сквозь грим. Сел в автомобиль. Дверца закрылась бесшумно. Юноша не знал, что делать. Подойти? Спросить? Убежать? Легкие сдавило. Тэхён повернулся и посмотрел прямо на него. Будто знал, что он здесь. Будто чувствовал его взгляд всё это время. Чонгук не двинулся. Мужчина подошёл сам. Остановился в шаге. — Ты здесь, — сказал он. — Я с мамой, — ответил младший. Голос был чужим. Тэхён кивнул. Посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого у Чонгука замирало сердце. Потом перевёл взгляд на Мэри, которая ждала в стороне. — Проводить вас? — Не надо, — сказал Чонгук. — Мы сами. Тэхён не настаивал. Только кивнул ещё раз и ушёл, где ждали люди в серебряных масках. Чон смотрели ему вслед. И Чонгук чувствовал, как внутри разрастается что-то новое. Не ревность. Не страх. Вопрос. Мэри взяла его за руку, переключить внимание на себя. Но он был упрямым. «Что ты делаешь в этом городе, Ким Тэхён? Чей ты?»

***

Дома он лёг на кровать, не зажигая света. В кармане пиджака лежало письмо. Он достал его, развернул.

«Я буду там, где жёлтые огни горят ярче всего»

Он смотрел на эти строки и впервые не верил им. Жёлтые огни горели ровно, одинаково, и ни один из них не был тем, который он искал. Или тот, который он искал, горел совсем по-другому. Чонгук спрятал письмо обратно. Закрыл глаза. Перед ними всё ещё стоял Терцо, положивший руку на плечо Тэхёна. И Тэхён, который кивнул. Который не отстранился. «Они не враги, — понял Чонгук. — Они часть одного целого». Он не знал, радоваться этому или бояться. За окном догорал вечер. Люксморсе готовился к Хэллоуину. А Чонгук лежал в темноте и чувствовал, как его мир снова трескается по швам. Только теперь он не знал, можно ли склеить эти осколки.