satanized (сатанизированный)

Пепел под кожей. Часть вторая.

Машина выехала из Люксморсе затемно. Мужчина сидел на заднем сиденье, откинув голову на подголовник, и смотрел, как жёлтые огни старого города медленно тают в зеркале заднего вида. Сначала огни стали реже, потом исчезли совсем. Автомобиль был служебным, чёрный, без опознавательных знаков. Такие машины не запоминаются, не привлекают внимания, не оставляют следов в документах. Вампир пользовался ими, когда нужно было исчезнуть. Как сейчас. За рулём сидел гуль: молчаливый, безликий. Рядом с ним, на пассажирском, ещё один. Люди Соён ехали следом, во втором автомобиле. Ночная стража. Тени, охраняющие тень. Старший закрыл глаза. Перед ним всё ещё стояло лицо юноши. Бледное, с расширенными зрачками, с приоткрытыми губами, в тот момент, когда он сказал: «Я не знаю, вернусь ли вообще живым». Младший не заплакал. Не закричал. Просто кивнул. И от этого было только хуже. «Жди», — сказал вампир. И ушёл. Теперь он ехал в темноту и думал о том, имеет ли право просить ждать. Имеет ли право вообще просить? Имеет ли право на что-то, кроме одиночества и холодных простыней в пустой квартире? Машина въехала в лес. Тот самый. Где он впервые увидел Чонгука. Где мальчик упал на колени у старого дуба и сказал: «Я потерял жетон». Где вампир впервые взял его за руку и сказал: «Доверься». Сейчас лес был другим. Не страшным, не торжественным — просто тёмным. Ветки царапали бока машины, фары выхватывали из мрака кривые стволы и клочья тумана. Мужчина смотрел на это и думал: сколько раз он уже проезжал через этот лес? Десятки? Сотни? И каждый раз один. Всегда один. Кроме того раза. Когда рядом сидел юноша. Он сжал кулак. Холодно. Всегда холодно, когда его нет рядом. Машина выехала из леса. Впереди, в сером предутреннем свете, показались огни. Не жёлтые, белые. Ровные. Мёртвые. Вечный Рассвет. Город, где он когда-то жил. Где держал лавку трав. Где знал каждую улицу, каждую вывеску, каждое лицо. Теперь чужой. Имперский. С колоколами, комендантским часом и фонарями, которые горели так ровно, что хотелось выть. Вампир смотрел на белые огни и не чувствовал ничего. Только пустоту. И где-то глубоко, под слоями времени, старую боль. Она ссадила. Даже спустя шесть лет. Имперский пост. Гуль сбросил скорость. Старший выпрямился, одёрнул пальто, проверил документы во внутреннем кармане. Лицо его ничего не выражало. Маска, отточенная за семьсот лет. Шлагбаум. Будка. Двое солдат в серой форме. Гуль опустил стекло, протянул бумаги. Солдат взял, пролистал, кивнул. Потом заглянул в салон. Увидел вампира. Замер. — Ким? Ким Тэхён? Мужчина не ответил. Смотрел прямо перед собой. Солдат усмехнулся. Не зло. Скорее удивлённо. — Я помню тебя. На каторге. Ты был грязный, в цепях, на коленях. А теперь… — он окинул взглядом салон, дорогую обивку, гулей в форме. — Вам не хватило валяться на каторге? Решили ещё раз попробовать? Вампир медленно повернул голову. Встретился с солдатом взглядом. Алые глаза вспыхнули и погасли. — Открывайте, — сказал он ровно. Солдат помедлил. Потом хмыкнул, махнул рукой. Шлагбаум поднялся. Машина тронулась. Второй автомобиль за ней. Белые огни поста остались позади. Старший не обернулся. Но внутри сжалось. «На каторге». Солдат помнил. Он достал из внутреннего кармана сложенный лист. Приказ. Тот самый, который принёс гуль вчера утром. Мужчина развернул его, пробежал глазами не потому, что забыл, а хотел убедиться: ему не показалось. «Ким Тэхёну, уполномоченному представителю канцелярии Третьего сына по особым поручениям. Вам надлежит немедленно явиться в Белый Град для переговоров с представителями Империи Соларис.

Причина: присутствие инквизиторов на территории Люксморсе без официального уведомления.

Цель: установить намерения Империи и донести позицию Люксморсе. В случае отказа от сотрудничества — действовать по обстановке.

Срок исполнения: немедленно.

Подпись: администрация Люксморсе.

Печать: Третий сын»

«Действовать по обстановке». Это выжить любой ценой. Даже если ценой будет его собственная душа. Даже если ценой будет чья-то жизнь. Он сложил лист, убрал обратно в карман. Посмотрел в окно. Вечный Рассвет проплывал мимо. Серые улицы, покосившиеся заборы, редкие прохожие с опущенными головами. Город, который он когда-то любил. Город, который стал тюрьмой. И где-то там, в этом городе, до сих пор жил Гёнсу. Отец юноши. Один. В пустом доме. С фотографией, на которой они втроём он, Мэри и маленький Чонгук. Ещё без печати. Ещё счастливые. Старший подумал: надо бы заехать. Проверить, жив ли. Передать весточку от сына. Но время поджимало. И он не знал, имеет ли право. Имеет ли право вообще прикасаться к чему-то настолько личному. Машина ехала дальше. К порту. К Белому Граду. К тому, что ждало его там и о чём он старался не думать.

***

Порт встретил их запахом рыбы, соли и мазута. Мужчина вышел из машины, размял затёкшие плечи. Гули загоняли автомобиль на нижнюю палубу старого, обшарпанного парома. Люди Соён парковали свою машину следом. Он поднялся на палубу. Встал у борта, опершись на холодный поручень. Вода была чёрной. Тяжёлой. Маслянистой. В ней отражались редкие звёзды и ничего больше. Ни берега, ни горизонта, ни надежды. Только темнота, которая дышала в такт волнам. Паром отчалил. Вампир стоял и смотрел, как белые огни Вечного Рассвета исчезают в темноте. Осталась только вода. Он достал из кармана пачку сигарет. Выбил одну, зажал губами. Чиркнул зажигалкой, пламя на секунду осветило его лицо: бледное, с тёмными кругами под глазами, с алыми зрачками, которые сейчас казались почти чёрными от расширившихся зрачков. Затяжка. Дым обжёг горло. Старший выдохнул в темноту и подумал о том, что юноша сейчас не спит — смотрит в потолок и ждёт. «Я попробую, — сказал вампир в темноту. — Я всегда пробую вернуться. Но в этот раз…» Он не закончил мысль. Потому что не знал, чем её закончить. В этот раз всё было иначе. В этот раз у него был кто-то, кто ждал. И это делало его одновременно сильнее и уязвимее, чем когда-либо. Люди Соён стояли поодаль, молча, как тени. Гули не двигались. Мужчина докурил, растоптал окурок о палубу и пошёл вниз. Нужно было поспать. Хотя бы попытаться. Но сон не шёл. Он лежал в тесной каюте, смотрел в низкий потолок и слушал, как волны бьются о борт. Думал о том, как тот гладил его по волосам, как сказал: «Я буду ждать», как поцеловал. Он запретил себе об этом думать. Не сейчас. Сейчас нужно было собраться. Надеть маску. Стать тенью, а не человеком, который любит и боится потерять. Но маска не надевалась. Впервые за семьсот лет не надевалась.

***

Четыре утра. Он так и не смог уснуть. Стоял у борта, курил, смотрел в темноту. Гули и люди Соён не беспокоили его. Знали: когда он такой лучше не трогать. На горизонте показались огни. Не жёлтые. Не белые. Золотые. Холодные, как витражи собора, в который никто не приходит молиться. Белый Град — столица Империи Соларис. Сердце вампира то, что билось в груди семьсот лет, пропустило удар. Он знал этот город. Знал его запах: ладан, старое дерево, кровь. Знал его улицы: широкие, пустые, вылизанные до стерильности. Знал его людей: тех, кто улыбался, глядя в глаза, и втыкал нож в спину, пока ты улыбался в ответ. Белый Град был сердцем Империи. И мужчина ехал прямо в это сердце. Паром причалил к пирсу. Он сошёл первым. Гули за ним. Люди Соён следом, бесшумно, как тени. И сразу Контрольно-пропускной пункт. Высокие ворота, серая стена, будка с затемнёнными стёклами. Фонари горели ровным белым светом ни одного мерцания. У входа стояли четверо в серой форме. За ними инквизитор. В плаще, с капюшоном, лицо скрыто. — Документы, — сказал один из солдат. Гуль протянул бумаги. Солдат пролистал, кивнул. Потом перевёл взгляд на вампира. — Вампир. На обыск. Старший вышел из машины.

***

Комната для обыска была маленькой, серой, без окон. Голые стены. Лампа под потолком белая, режущая глаза, гудящая, как насекомое. Пол холодный бетон, покрытый мелкими трещинами и тёмными пятнами, происхождение которых мужчина предпочёл не угадывать. Инквизитор вошёл следом. Закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. Вампир стоял посреди комнаты, глядя в стену. Не на инквизитора. Не на лампу. В стену. В серую, пустую, равнодушную стену. Он знал, что будет дальше. Знал и готовился. Но готовиться к серебру всё равно, что готовиться к смерти. Никак. Просто ждать, пока начнётся. Инквизитор достал из-под плаща перчатки серебряные, грубой ковки, тусклые. Металл звякнул, когда он натягивал их поверх кожаных. Мужчина услышал этот звук и почувствовал, как помимо воли напряглись плечи. Тело помнило. Даже если разум пытался забыть. — Раздевайся. Он разделся до белья. Холодный воздух коснулся кожи, и он вздрогнул от предчувствия. — Руки. Вампир поднял руки. Развёл в стороны. Пальцы чуть дрожали, он сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Не перед инквизитором. Перед самим собой. «Соберись. Ты делал это сотни раз. Сделаешь и сейчас». Инквизитор подошёл. Пальцы в серебре коснулись запястий. Старший дёрнулся. Не смог сдержать. Тело само отдёрнулось от прикосновения, как от раскалённой плиты. Инквизитор остановился. Поднял на него глаза из-под капюшона блеснули зрачки. Не удивлённые. Скучающие. — Стоять. Мужчина заставил себя замереть. Вдох. Выдох. Медленно. Ровно. Как учил себя семьсот лет. Вдох. Выдох. Не показывать боли. Не показывать страха. Не показывать ничего. Инквизитор снова коснулся запястий. На этот раз вампир не дёрнулся — только челюсть сжалась так, что зубы заскрипели. Кожа начала гореть. Не огнём. Хуже. Холодным, острым жжением, которое проникало в самое нутро. Серебро. Чистое. Освящённое. Он задышал чаще — рвано, не сдерживаясь. В висках застучало. Юноша. Как он хмурится, когда читает. Инквизитор вёл руками вверх — предплечья, локти, плечи. Везде, где касалось серебро, кожа вспухала красными полосами. Мужчина зашипел сквозь зубы. Не сдержался. Звук вырвался сдавленный, почти звериный. Инквизитор даже не замедлился. А вампир думал о том, как младший гладил его по волосам перед уходом. Тёплые пальцы. Живые. Человеческие. «Я терплю это ради него. Ради того, чтобы вернуться. Ради того, чтобы он никогда не попал в эту комнату. Никогда». Инквизитор перешёл к шее. Пальцы в серебре обхватили горло. Старший застонал. Глухо, сквозь стиснутые зубы, но застонал. Боль была острой, точечной, как к горлу прижали раскалённую цепь и медленно затягивали. Он почувствовал, как кожа на шее лопается, как кровь течёт по ключицам, как серебро проникает глубже, туда, где бьётся сонная артерия. Перед глазами поплыли круги. Не от боли, от нехватки воздуха. Он забывал дышать. Забывал, что нужно стоять. Забывал всё, кроме одного: юноша. Юноша. Юноша. Инквизитор убрал руки. Мужчина пошатнулся, но устоял. Вдохнул жадно, хрипло, как утопающий. Инквизитор провёл руками по груди, по рёбрам, по животу. Вампир уже не сдерживал дрожи. Его трясло крупно, от плеч до коленей. Зубы стучали. Пот катился по вискам, смешиваясь с кровью из лопнувшей на шее кожи. Он закрыл глаза. Младший. Жёлтые огни. Учебник латыни. «Я буду ждать». Всё, что держало его на ногах. — Повернись. Он повернулся. Медленно, как старик. Каждое движение отдавалось болью в обожжённых мышцах. Серебро прошлось по спине, по лопаткам, по позвоночнику. Старший упёрся лбом в холодную стену и задышал часто-часто, как загнанный зверь. Он не смотрел на стену. Он видел юношу. Стоящего у окна. Смотрящего на жёлтые огни. Ждущего. — Одевайся. Инквизитор стянул перчатки. Вышел. Мужчина остался один. Он не мог пошевелиться. Стоял, прижавшись лбом к стене, и дышал. Просто дышал. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Всё тело горело не только от серебра, от напряжения, от того, что он только что пережил и не сломался. Потом медленно, очень медленно, он отлепился от стены и начал одеваться. Рубашка прилипла к груди мгновенно ткань пропиталась кровью и сукровицей. Каждое движение отзывалось новой вспышкой боли. Он застёгивал пуговицы дрожащими пальцами, которые не слушались. На брюки ушла целая вечность. Он вышел. Люди Соён ждали. Гули молча. Один качнул головой, увидев его шею. Вампир не ответил. Сел в машину, закрыл глаза. Белый Град поплыл за окнами — золотой, каменный, мёртвый. Под одеждой горели ожоги. Запястья, шея, грудь, спина. И где-то под всем этим — сердце. Оно билось только потому, что он обещал вернуться. Машина ехала ко дворцу.

***

Дворец встретил его тишиной. Мраморные полы, высокие потолки, росписи на стенах, ангелы с опущенными крыльями, святые с пустыми глазами, сцены суда и искупления. Белое солнце везде. Даже в тенях. Старший шёл по анфиладам залов, и каждый шаг отдавался болью в обожжённом теле. Рубашка прилипла к груди, к спине, к животу. Под воротником саднило. Серебро оставило самые глубокие следы. Он не поправлял одежду. Не трогал шею. Шёл ровно, глядя прямо перед собой. Маска. Отточенная за годы работы. Даже сейчас, когда внутри всё горело, она держалась. Стражники в белых мундирах провожали его взглядами. Никто не заговаривал. Никто не останавливал. Его ждали. Наконец его привели в зал ожидания небольшой, с высоким окном и несколькими креслами, обитыми выцветшим бархатом. У окна стоял человек в тёмно-синем мундире. Высокий, сухой, с лицом, которое ничего не выражало. Вампир узнал его сразу. Маркус Вэйн. Когда-то он держал лавку трав в Вечном Рассвете. По соседству с лавкой Гёнсу. Улыбался, отпускал товар в долг, гладил маленького Чонгука по голове, когда тот забегал к нему с тарелкой пирога. Мужчина помнил его смех громкий, раскатистый, почти неприличный для тихой улочки. Теперь Вэйн не смеялся. На нём был тёмно-синий мундир с серебряными пуговицами, а глаза смотрели сквозь вампира, будто того не существовало. — Зачем вы здесь? — спросил Вэйн, не оборачиваясь. Советник остановился в нескольких шагах от него. — Люксморсе получил донесения. Инквизиторы на нашей территории. Без уведомления. Мы хотим знать, с какой целью. Вэйн повернулся. Медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом или он просто растягивал момент, наслаждаясь чужой уязвимостью. — Инквизиторы ищут еретиков. Это их работа. Они не спрашивают разрешения у… кварталов. — Люксморсе — не квартал. Это государство. Вэйн усмехнулся. Уголок рта дёрнулся и застыл. Мужчина заметил, что улыбка не коснулась его глаз. Они остались пустыми, как у куклы. — Садитесь, Ким. Вампир не сел. Вэйн пожал плечами, выглядел как заученное движение сломанного механизма. Он прошёл к креслу, опустился в него, закинул ногу на ногу. Смотрел на Советника снизу вверх, но каким-то образом всё равно казалось, что это он смотрит сверху. — Император хочет, чтобы вы поняли. Сами. Без посредников. Всё, что есть в Люксморсе, было нашим. Земля. Дома. Люди. А вампиры ошибка, которую мы допустили. Теперь эта ошибка разрослась. Стала государством. Нарывает. Он говорил ровно, без эмоций, будто зачитывал медицинский отчёт. — Император не воюет с ошибками. Он их исправляет. Медленно. Последовательно. Без лишней крови. Но если кровь понадобится, а она будет. Вампир помолчал. Смотрел на человека, который когда-то угощал его чаем с чабрецом и рассказывал, что хочет открыть вторую лавку в южной части города, поближе к солнцу. Теперь этот человек говорил о крови как о неизбежности. Вэйн чуть склонил голову: — Это мило. Но Императору не нужен обмен. Ему нужно, чтобы вы знали своё место. И передали это знание канцлеру. — Какое место? — спросил мужчина. Вэйн улыбнулся. На этот раз улыбка дошла до глаз, но лучше бы не доходила. В ней было что-то мёртвое. — То, из которого вы выползли. Каторга. Цепи. Грязь. Он достал из папки, лежащей на соседнем кресле, лист бумаги. Протянул вампиру. Старший взял. С имперского архивного бланка на него смотрело детское лицо. Юноша. Шесть лет. Ещё без печати. Ещё смеётся открыто, искренне, так, как смеются дети, которые не знают, что их мир скоро рухнет. Фотография для какого-то документа, который заполняли родители. «Дата рождения. Группа крови. Собственность Империи». Мужчина смотрел на снимок. Пальцы не дрожали. Только внутри что-то оборвалось. Вот оно. Вот почему его вызвали. Не для переговоров. Не для обмена. Ему показывали, что они знают. Знают, кто такой Чонгук. Знают, где он. Знают, что он значит для вампира. Если он на панике не надумал лишнего. — Мальчик с печатью, — сказал Вэйн, и в его голосе появилось что-то новое. Не угроза. Хуже. Интерес. — Чон Чонгук. Он — символ. Пока он жив, Император не может спать спокойно. Старший поднял глаза от фотографии. — Что вам нужно? Вэйн чуть прищурился, будто оценивая, насколько далеко можно зайти. — Передайте канцлеру: инквизиторы останутся. Беженцев мы будем ловить сами. А мальчик… — он сделал паузу, смакуя слово, — он станет первой целью, когда начнётся война. Вампир ничего не ответил. Стоял и смотрел на человека, который когда-то был соседом, почти другом, почти частью той жизни, которую он потерял. — Вы закончили? — спросил он ровно. Вэйн поднялся. — Идите, Ким. Вы не свободны. Вы просто ещё не в цепях. Помните это. Мужчина развернулся и пошёл к двери. Лист с детским лицом младшего остался в его руке. Он не вернул его. Не смог. Уже в дверях он остановился. Не оборачиваясь, сказал: — Маркус. Твоя жена пекла хлеб с розмарином. По вторникам. Ты помнишь? За спиной повисла тишина. Густая, плотная, как вода. Старший не стал ждать ответа. Вышел. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Фотография всё ещё была в его руке. Маленький юноша смотрел на него и смеялся. Ещё не зная, что его ждёт. Ещё не зная, что он — цель. Ещё не зная, что вампир, который семьсот лет не позволял себе ни к кому привязываться, теперь готов умереть за него. Мужчина сложил лист, убрал во внутренний карман. Он отлепился от стены и пошёл к выходу. Нужно было возвращаться. К младшему. Пока ещё было к кому.

***

Он вышел из дворца. Гули и люди Соён ждали у ступеней. Вампир молча сел в машину, и кортеж тронулся обратно к порту. За окнами проплывал Белый Град. Он смотрел на него и не чувствовал ничего. Только пустоту. И фотографию, которая жгла внутренний карман. Маленький юноша. Шесть лет. Смеётся. Он закрыл глаза.

***

Паром ждал. Трап был опущен. Старший поднялся на борт, встал у перил и смотрел, как Белый Град отдаляется, как его золотые огни становятся всё меньше, всё тусклее, пока не превратились в точку на горизонте и не исчезли совсем. Вода была чёрной. Тяжёлой. Маслянистой. Мужчина стоял и думал: юноша сейчас не спит. Смотрит в потолок и ждёт. Ждёт, сам не зная чего. Ждёт, потому что вампир попросил. «Я вернусь. Я всегда возвращаюсь». Он повторял это про себя, как молитву. Но молитва не помогала. Потому что в этот раз всё было иначе. В этот раз у него был кто-то, кто ждал. И от этого страх не вернуться становился невыносимым. Он отошёл от борта. Прошёл мимо людей Соён, спустился по трапу на нижнюю палубу, где располагались каюты. Гули двинулись за ним молча, как тени. Он дошёл до своей двери. Прислонился к ней спиной. И медленно сполз вниз. Закрыл глаза. Прижался затылком к дереву. Дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Тишина. Только гул двигателя и плеск волн о борт. А потом дверь открылась. Гули. Они не стучали. Просто вошли, или, может, почувствовали, что он там, за дверью, на полу, без сил. Вампир, потерявший опору, повалился назад прямо в проём своей каюты. Спина встретилась с холодным полом, и он вскрикнул громко, не в силах мирится с болью. Ожоги вспыхнули разом. Всё тело закричало. Он лежал на полу собственной каюты, раскинув руки, и не мог пошевелиться. Боль была такой сильной, что перед глазами плыли белые круги. Он попытался вдохнуть и не смог. Воздух застрял где-то в горле, превратился в горячий ком. Гули стояли в дверях. Двое. Смотрели на него сверху вниз серебряные маски, пустые глазницы, неподвижные фигуры. Мужчина смотрел на них снизу вверх. И вдруг почувствовал это. Унижение. Он, Ким Тэхён, семьсот шестьдесят лет, тень канцлера, дипломат, беглец, вампир. Лежал на полу собственной каюты, как сломанная кукла, и не мог встать. Перед безликими слугами, которые видели его таким впервые. Или не впервые. Может, они всегда видели его таким. Может, он всегда был таким просто прятал. По щеке потекла слеза. Одна. Потом вторая. Потом он уже не считал. Он плакал молча, глядя в низкий потолок каюты. Слёзы текли по вискам, смешивались с запёкшейся кровью от серебряных ожогов на шее. Он не вытирал их. Не мог. Руки не слушались. — Я люблю его, — прошептал он. Голос был чужим, сломанным. — Я так его люблю. Больше, чем себя. Больше, чем эту чёртову вечность. Больше, чем всё! Он закрыл глаза. Слёзы всё текли. — Я не могу его потерять. Не могу. Только не его. Только не сейчас, когда я только начал… Он не договорил. Голос сорвался. Гули не двигались. Один из них все-таки медленно опустился на колени рядом с ним. Старший не открывал глаз. Просто лежал и плакал, чувствуя, как последние силы уходят вместе со слезами. В ладонь легло что-то мягкое. Платок. Старый, мятый, но чистый. Сложенный вчетверо. Вампир сжал его. Поднёс к лицу. Вдохнул запах: пыль, старая кожа, сухая трава. Запах гулей. Запах тех, кто был рядом всегда. Второй гуль отошёл в угол каюты. Загремел ящиками. Мужчина понимал, что в старом сундуке, должна быть аптечка. Они всегда были в паромах. Гуль вернулся с жестяной коробкой — старого образца, с красным крестом на крышке. Он опустился на колени с другой стороны. Открыл коробку. Внутри бинты, бутылочка с тёмным стеклом, мазь в круглой банке, ножницы. Старший не сопротивлялся, когда гуль начал расстёгивать его рубашку. Холодный воздух коснулся обожжённой кожи, и он зашипел сквозь зубы. Гуль работал молча. Смочил бинт раствором из бутылочки, запахло спиртом и травами. Он начал осторожно, почти невесомо, промокать раны на груди, на плечах, на животе. Вампир терпел. Смотрел в потолок. Сжимал в кулаке платок. Потом гуль помог ему сесть. Обработал спину. Самые глубокие следы. Мужчина сидел, опустив голову, и дышал. Просто дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Когда гуль закончил с мазью. Кожу захолодело или припекало. Вампир не понял, но гребанный зуд прошел! Гуль так же молча помог старшему надеть рубашку. Пуговица за пуговицей. Медленно. Бережно. Вампир поднял глаза. Посмотрел на гуля, который обрабатывал его раны. Тот стоял неподвижно, как всегда. Но мужчина запомнил. Запомнил жестянку с красным крестом. Запомнил осторожные, почти невесомые прикосновения. Запомнил, что даже тени умеют заботиться. Он медленно поднялся. Ноги держали плохо, но держали. Одернул пальто. Расправил плечи. Раны всё ещё болели, но теперь приглушённо. Боль, с которой можно жить. Он посмотрел на гулей. Они стояли перед ним двое в серых плащах, с лицами, которые не запоминались. — Спасибо, — сказал он. Они не ответили. Только чуть качнули головами не то кивнули, не то поклонились. И вышли, прикрыв за собой дверь. Старший остался один. В своей каюте. С платком в руке. С болью в теле. С именем юноши на губах. Он лёг на узкую койку. Закрыл глаза. Паром шёл к Вечному Рассвету.

***

Паром причалил к пирсу затемно. Около часа езды и они дома. В родном городе тьмы. Жёлтые огни Люксморсе горели неровно, тепло, и он сидел, смотрел на них и впервые за долгое время чувствовал облегчение. Он вернулся. Мужчина не поехал к юноше сразу. Сначала администрация. Доклад. Так требовал протокол. Так требовала совесть. Он не мог просто исчезнуть, а потом просто появиться, как ни в чём не бывало. Сначала — долг. Потом — всё остальное. Приёмная на 666-м этаже тонула в темноте. Свет давало только панорамное окно, за ним рассвет. Пытался залить город ржавым и лиловым. Тэхён вошёл. Остановился у порога. Ждал. Терцо стоял к двери спиной. Руки сцеплены за поясницей. Чёрная ряса падала до пола тяжёлыми складками. — Докладывай, — сказал Терцо, не оборачиваясь. Вампир доложил. Коротко. Сухо. Без эмоций. Инквизиторы останутся. Империя не отступит. Мальчик с печатью — цель. Война неизбежна. Третий сын молчал. Потом медленно разомкнул пальцы за спиной. Поднял правую кисть, отогнув пальцы. Из прорезей чёрной перчатки выглянули золотые ногти. Длинные, хищно заточенные. — Ты сделал, что мог, — сказал он. Голос был ровным, без похвалы и без упрека. — Иди. Отдыхай. Завтра понадобишься. Мужчина кивнул. Развернулся. Уже у двери услышал: — Ким. Мальчишку береги. Он теперь не просто твой. Он — символ. А символы не должны умирать раньше времени. Старший не ответил. Вышел. Только в лифте он позволил себе выдохнуть. Прислонился к стене. Закрыл глаза.

***

Машина ждала у входа в администрацию. Гуль ожидал за рулем. Вампир сел на заднее сиденье и назвал адрес. Не свой. Юноши. Тридцать седьмой этаж. Он был там однажды, около четырех лет назад, когда Мэри пригласила его на новоселье. Они пили чай с травами, которые она поначалу выращивала прямо на балконе. В ящиках, под лампами, как когда-то Гёнсу в своей лавке. Мужчина тогда подумал: надо же, она сохранила это. Умение. Память. Его. Люксморсе поплыл за окнами. Старый город, узкие улочки, жёлтые фонари, редкие прохожие. Он смотрел и думал только об одном: скорее бы. Скорее бы увидеть. Скорее бы убедиться, что юноша жив, что ждал. Что всё ещё его. Машина остановилась у знакомого дома. Старший вышел, не прощаясь. Гули знали: дальше он сам. Он поднялся на лифте. Вышел на тридцать седьмом. Подошёл к двери. Остановился. Вдох. Выдох. Он не знал, что скажет. Не знал, как объяснит. Не знал, простит ли младший это молчание, это внезапное исчезновение, это «я не знаю, вернусь ли живым». Но он должен был войти. Он постучал. Тихо. Три раза. С паузой. За дверью тишина. Потом шаги. Лёгкие, быстрые, босые. Щелчок замка. Дверь открылась. На пороге стоял Чонгук. Заспанный, взъерошенный, в мятой футболке и домашних штанах. Щурился от света в коридоре, не понимая, кто мог прийти в такой час! Увидел Тэхёна. Замер. Секунду смотрел, не веря сон или явь. Потом сорвался с места. В два шага преодолел расстояние между ними и врезался в него всем телом. Обнял крепко, отчаянно, вцепившись пальцами в пальто. — Вернулся, — выдохнул он куда-то в плечо. — Вернулся. Вернулся. Тэхён не ответил. Просто поднял руки и обнял в ответ. Осторожно, чтобы не давить на ожоги. Чонгук дрожал. Мелко, всем телом, как будто его трясло изнутри. — Я думал, ты не придёшь, — шептал он, не разжимая рук. — Я ждал. Каждую ночь. Каждый час. Я учил эту чёртову латынь, потому что ты сказал. Я… Он осёкся. Отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо. И замер. Взгляд упёрся в красные полосы на шее воротник не скрывал следы от серебра. — Что это? Голос стал глуше, тише. Чонгук протянул руку, но не коснулся пальцы зависли в воздухе у самой кожи. — Обыск на границе. Имперские суеверия — Вампиры могут пронести что-то под кожей. Ерунда. — Ерунда? — Чонгук поднял глаза. В них больше не было дрожи. Только ярость. Только боль. — Ты пришёл ко мне с ожогами от серебра и говоришь «ерунда»? В коридоре скрипнула половица. Мэри, заспанная, в накинутом халате, вышла из своей комнаты и застыла, увидев их. Чонгук даже не обернулся. Он смотрел на Тэхёна. Долго. Потом снова прижался к нему. Осторожнее, но так же крепко. Уткнулся лбом в плечо. — Не уходи больше так, — сказал он глухо. — Слышишь? Никогда. Я не могу… я не вывожу, когда ты там, а я здесь и ничего не знаю. Тэхён поднял руку. Холодные пальцы легли на его затылок. — Я всегда буду возвращаться, — сказал он тихо. — С ожогами. Без них. Раненый. Целый. Я всегда буду возвращаться к тебе. Чонгук всхлипнул. Не ответил. Только прижался сильнее. Мэри постояла ещё секунду, глядя на них. Потом тихо, стараясь не скрипеть половицами, ушла обратно в свою комнату и прикрыла дверь.