satanized (сатанизированный)

Umbra*

Мэри проснулась от того, что тело онемело. Она не смогла и вспомнить, уснула ли на спине. Чувствовала только, как её тело ныло, а сама она превращалась в раскатанную лепёшку. Она с трудом села на кровати, потирая виски. Голова раскалывалась после вчерашнего. Вино с подругами, разговоры ни о чём, попытки не думать и не переживать о последствиях, словно ей снова было двадцать пять. Она хотела не думать. Не думать о сыне, который всё чаще пропадал у вампира. Не думать о муже, который все еще оставался в Империи. Не думать о Хендрике, который смотрел на неё на планерках так, что хотелось смыть этот взгляд с себя кислотой. Рядом на тумбочке стоял стакан воды и пузырёк с аспирином. «Я сама их поставила?» — Мэри не помнила. Опустошив стакан, она вышла в коридор в шёлковой чёрной сорочке, тоненькая бретель сбежала с плеча, почти оголяя правую грудь. — Кофе не поможет. Может, душ, — она сомневалась, — Вот сейчас, стакан только поставь в раковину — и пойдешь. Так, милая, давай осторожнее, — успокаивала она себя, тихо шепча. Но, зайдя по ошибке не в кухню, а в гостиную, она вскрикнула — стакан выпал из рук и разбился на несколько осколков. Женщина отпрыгнула в сторону, прикрыв грудь руками, и незаметно для себя поддела соскользнувшую бретель. — Как вы попали в мою квартиру?! — захрипела она, вжимаясь всем телом в дверной косяк. — Госпожа Мэри-Чон, доброе утро! Нас послал Господин Ким, — голос из-под маски звучал глухо и безэмоционально. Двое гулей в серебряных масках и в темных одеждах сидели на её диване, в её гостиной, и один из них, тот, что крупнее, листал её журналы. Один был худощавым, второй — крупным, с приколотым маленьким, но заметным значком в форме банана на лацкане темного жилета. Отличительный знак, видимо. — Сучонок, — прошептала она, — Как вы попали сюда, а не кто вас послал? — голос стал требовательным. — Так вы нас сами пустили, когда прощались с уважаемыми подругами. — Ещё и шарлотку предлагали, несколько раз, — буркнул второй гуль, что листал её журнал, — и обнимали… и жаловались на работу. — А ну! — она подошла к ним. Выхватила у безымянного гуля из рук свой журнал и бросила его на кофейный столик. Оба подняли на неё свои голубые глаза. Глядя на них, хотелось наивно и безоговорочно верить. Но вытянутые подбородки и рога с имитацией волос опускали с вершины в преисподнюю, не давая и луча надежды проникнуться их милосердием. — Значит так, у меня неистово раскалывается голова. Это первое. Второе, — ей не дали договорить. — Всё верно, Госпожа Мэри-Чон, поэтому мы поставили вам стакан с водой и пузырек с аспирином. Она шумно вдохнула, скрестила руки на груди, продолжая: — Можно просто Мэри. Во-вторых, в комнату моего сына не заходить. Третье, — она скривилась, хватаясь за голову. Её немного повело в сторону. Гули подорвались с места, подхватывая за спину и предплечья. — Пойдемте, Мэри. Вам нужен покой, — крупный гуль повёл её в спальню, пока второй отправился на кухню готовить завтрак. Они делали ровно то, что приказал Тэхён. — Передайте своему Господину, — сказала Мэри, когда гуль помог ей лечь, — что он перегнул палку. — Передадим, — ответил тот. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. В приточно-вытяжную вентиляцию, которая была во всех небоскребах, завывал ветер, смешанный с шумом города. Стоило лишь поднять вентиляционную решётку на откосах — и квартира наполнялась свежим воздухом. На минуту могло показаться, что здание шатается от порывов ветра. Мэри уже привыкла и не замечала этого, но каждый раз улыбалась, глядя на испуг сына, когда он упирался руками и ногами в проём несущей стены. Гули хлопотали на кухне. Всё было как в чужом сне: не её жизнь, не её заботы, не её проблемы. Но Чонгук был её. И Гёнсу был её. Даже после всего. Даже после двадцати лет. Она села на кровати. Позвала: — Эй, безликие. Гули появились в дверях, как по команде. — Вас надолго отправили? Они переглянулись, стукаясь подбородками. Она закатила глаза, ставя перед фактом: — Завтра мне нужно в Вечный Рассвет. Они не удивились. — Мы вас проводим, — сказал один. Она долго молчала, блуждая мыслями. Сидела, опустив глаза в одну точку. Голова склонилась на бок, грудь провалилась от неосознанной сутулости. — Нет, — Мэри покачала головой, по-прежнему глядя в никуда, — Я сама. Это не ваше дело. — Господин Ким сказал… — Я сама, — погорячившись, отрезала она. Её пробрал стыд за столь грубый тон. Она подняла тёмные глаза на гулей и сказала: — Мне плевать, что сказал Господин Ким, — она встала, собирая волосы в неряшливый пучок. — Я не его собственность. Я не ваша подопечная. Я мать его молодого человека, и я еду к своему мужу. Если хотите помочь — помогите. Если нет — убирайтесь. Мэри подошла к вечно раскрытому шкафу, чьи дверцы постоянно вело, и раньше она каждый раз возвращала их на рельсы. Но теперь сил на это уже не осталось. Она вытянула одно большое бежевое полотенце и одно среднее. Она встала напротив них в трех шагах. Гули переглянулись; один из них кивнул. — Мы поедем с вами. На расстоянии. Вы нас не увидите. — Как скажете, — Мэри прошла между ними, направляясь в ванную, — Только не стойте под дверью ванной комнаты.

***

Стрелка кухонных часов показывала бесконечность. Женщина потянулась к переносице аккуратно, стараясь не задеть накрашенными ногтями брови. Она, зажмурившись, посмотрела вновь. Стрелка кухонных часов показывала три часа, тринадцать минут. Мэри задержала взгляд на циферблате чуть дольше обычного. Чихнула от стойкого запаха ацетона на ватном диске, и вернулась к флакончику с красным лаком. Аккуратно обхватила крышку, убрав о внутренний край горлышка лишний лак с кисточки. Она нагнулась, осторожно приставила кисточку к середине ногтевой пластины и, задержав дыхание, подвела её к кутикуле. Лёгким движением закрасила свободный край. Ещё минут десять назад она мучилась вопросом: «Чёрный или красный?». Гули молчали, не хотели быть крайними в её душевных терзаниях. Они мирно сидели рядом, как статуи. А она не обращала на них внимания, и уже почти забыла, что в квартире не одна. Пока один из них не заговорил: — Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Второй подхватил: — Вы друзья Мои, если исполняете то, что Я заповедую вам. А Мэри сурово закончила: — Я уже не называю вас рабами… Она подняла на них румяное лицо. Где-то на самом дне памяти всплыла воскресная школа. Её водили туда каждую неделю, несмотря на все протесты, и заставляли учить наизусть целые отрывки из Писания. — Вот уж не думала, что спустя столько лет мне будут цитировать Писание два безликих гуля. Оба мгновенно выпрямились, будто ожидали выговора. А Мэри вдруг звонко рассмеялась, прикрывая глаза. Валик указательного пальца налез на ещё не высохший лак на безымянном. Она свела брови и капнула немного растворителя на ватный диск. Не заметила, как крупный гуль потянулся к фруктовой тарелке за бананом. Она обратила на него внимание, услышав рычание. Маска чуть приподнялась. Под ней оказалась страшнейшая черная пасть с редкими, но острыми клыками по кругу и черным языком. Мэри хотела рассмотреть пасть, но взгляд сам собой ускользнул. Она вдруг вспомнила Вереска. Её маленького адового пушистика. Ради которого она покупала белый хлеб и выпечку. Но больше она скучала по малышу Жуку. Он был самым маленьким чёртом из всех, что когда-либо проходили через её руки. Она скучала по его гомону топота, по жужжанию и как шевелятся усы. Как он шумит леденцами о зубы, столь любимые. — Вы… фрукты едите? — неожиданно для самой себя спросила Мэри. Маска тут же опустилась обратно. — Не нуждаемся. Но нравится. Худощавый повернул к товарищу голову: — Особенно бананы. — Замолчи. Мэри несколько секунд смотрела на них, а потом снова рассмеялась. — Черт возьми… вы же просто два больших идиота! — А чем вы питаетесь? — кудрявые волосы спали на плечи. Она подперла голову рукой смотря как-то по-дружески. — Душами. Её пробрала мелкая дрожь. Души. «Они едят души» — звенело в голове. Она задумалась, а как вообще появляются гули? Если в чертят перерождаются те, кто убивал. Как Жук, когда он упал на неё, многие в Духовенстве говорили, что это пятилетний мальчик, зарубивший собственную сестру ножом из-за горсти любимых леденцов. Крупный гуль тем временем с явным удовольствием хрустнул корешком уже второго банана. Она нервно посмеялась, встала из-за стола, закрутила крышки от флаконов и отнесла на место. — Вам расстелить? — спросила она. Она до сих пор не понимала, спят ли гули вообще. — Не утруждайтесь. — Хорошо. Подъём в три утра, так что набирайтесь сил, — несмотря на страх, она подмигнула им и скрылась в спальне. Мэри искала шерстяные вещи. Хоть что под тряпичную рясу, даже если нельзя без одежды. Она своё тело и здоровье не собирается приносить в жертву. Если в городе ещё ощущался легкий морозец, то в Вечном Рассвете зима жестокая и холодная. Когда её жизнь успела превратиться в постоянное ожидание каторги? Она заснула в тёплой постели, а проснулась с ощущением, будто босиком стоит на промёрзшей земле Вечного Рассвета. Мэри надела халат и, разлепив глаза только после того, как кожа соприкоснулась с водой, поняла, что пора. Возвратившись в спальню, она натянула шерстяные штаны, рубаху и носки. На голову повязала чёрный чепчик на завязках — всё-таки ещё глубокая ночь. Подхватила маску с верхней полки и прошла в коридор. — Вы готовы? — мягко спросила она, тихо подходя к гостиной. На лицо забралась сонная улыбка от наблюдения, как оба сопели, нелепо перепутавшись руками и ногами. Оставлять их было нельзя. Она наклонилась и осторожно потрясла крупного гуля за плечо. — Вы со мной или нет? Гули колыхнулись, поднялись на ноги и последовали за женщиной. — У вас милейший чепчик, — прозвучало настолько ровно, что вызвало у Мэри двойственную реакцию. Она промолчала. Они шли сзади неё по бокам, пока своды Духовенства не появились на горизонте. Мэри велела ждать в нефе до окончания ритуала, но гули упрямо продолжали идти следом. Они не хотели оставаться наедине с родными стенами. Хотели пройти этот путь рядом с ней. Их шаги ударялись о стены и возвращались назад искажённым эхом. Пол из редкого темно-синего мрамора, что собирали со всех Республик на карте, был отполирован до блеска. Казалось, под ногами застыла тёмная вода, в которой плавали редкие огоньки светильников. Но страшнее всего был потолок. Высоко над головой тянулись бесконечные фрески. Блеклые лица святых и прежних владык Духовенства смотрели вниз пустыми глазами. Иногда Мэри казалось, что они едва заметно шевелят губами, обсуждая каждого, кто осмелился войти в галерею. Она взглянула на фрески с Первым Сыном Династии — Примо, которого застали её бабушка и дедушка, а также мать с отцом. По коже пробежали мурашки. Он выглядел несчастным в окружении своих безымянных упырей, и будто специально состаренный. С впалыми щеками, с тонкой шеей на фоне которой горловина его рясы казалась широкой. Да и сочетания цветов в рясе было жутким и забавным, не зря это любимый костюм Детей города Л на Канун Всех Святых. А может, такое впечатление складывалось из-за изображенного сидя. Ведь глядя на Второго Сына Династии — Секондо, она спрятала глаза от одной мысли, что раньше на улицах гибло людей больше, чем на каторжных имперских полях! По улицам гуляла Хмельная лихорадка. Мёртвых пьяниц никто не убирал. Вечный Рассвет тонул в падали. Этим пользовались вампиры. Но даже им такая кровь приходилась не по вкусу — многие сами погибали от бешенства. Фреска Третьего Сына была вульгарной, напыщенной. Он стоял в своей темной рясе, усыпанной множеством кружева, с разведенными руками и пальцами-веером. Позади него стояли его гули. Его свита, представители и секретари. Его демоны. Она невольно натянула рукава ниже на ладони. Шерсть кололась сквозь капроновые колготки и кофту с длинным рукавом, зато было теплее. Если бы Духовенство хотело её наказать, пусть сначала попробует отобрать носки. — Дальше я сама. Гули остановились. Мэри развернулась к ним, натягивая маску. Она толкнула тяжёлую дубовую дверь и исчезла за ней. Она спускалась по узким и крутым ступеням, придерживая рясу. С потолка падали холодные капли конденсата, и без опоры на влажные каменные стены идти было почти невозможно. Она спускалась всё глубже, пока у последних ступеней не увидела искажённое свечение. Перед ней предстал длинный каменный коридор, вымощенный из каменной кладки. Чередуясь шли факелы, чей огонь мерцал. Она тихо напевала старую песенку: — Люцифер шепчет, — эхо тонкого голоска прокатилось по катакомбам. Она не остановилась, несмотря на пробирающую дрожь в пальцах рук, — Тихонько в ваших мыслях. Ей нравилось, как в носу и горле отдавался лёгкий резонанс. Она тихо протянула: — Кто идет позади… Кто идет позади… Пламя факелов вздрагивало, когда она проходила мимо. За двадцать лет хождения под спящим городом — она чувствовала себя, как дома. Где-то в глубине катакомб отзывались чужие шаги. Кто ещё, кроме таких же безумцев, потащится сюда до рассвета? Она отворила ветхий заслон. Сверху на плечи посыпалась сухая солома, а багровый рассвет болезненно резанул по глазам. Медленно поднявшись в полуразрушенный храм, Мэри глубоко кивнула тем, кто уже ожидал начала. Она молча прошла к своей вершине на звезде и закрыла глаза. После двух часов под землёй мир казался слишком красочным. Вороны кружили над проломленным куполом. Крыша обрушилась ещё во время прошлого ритуала. Никто из культа не впал в священный ужас и не увидел в этом знамения. Они просто разобрали рухнувшие балки и коллективно выдохнули от физической работы. Мэри посмотрела на двери, затем в нежно-розовое утреннее небо, и перевела взгляд на свёртки с мясом, что лежали на разрушенном алтаре. Снова. Снова лицезреть подругу-смерть. Вновь не забывать, что Империя Соларис убивает своих людей. Кто-то из вошедших пустил свет. Она вцепилась в фигуру глазами, медленно поднимаясь к маске. Белые листья вдоль правого глаза. Гёнсу пришел, вновь.

Этим утром мы вызываем божественную сторону

Эта ритуальная часовня

Пахнет мёртвыми людьми, принесёнными в жертву

На звоне колоколов.

Пока остальные склоняли головы и шептали слова старого обряда, Мэри видела только его.

***

Она обернулась, глядя на приближающийся силуэт. Шаги рыхлые, смазанные, грязь ошметками летела в стороны, попадая на подол рясы. И в какой-то момент, она одумалась. Ринулась с места на силуэт, а он к ней на встречу. Торопливо, неряшливо. Он раскрыл руки, и она почти рухнула в его объятия. Она уткнулась лицом ему в ключицы, жадно вдыхая родной запах. Ещё немного — и она бы завыла у него на груди. — У нас есть час, — прошептал Гёнсу, обнимая ладонью её затылок. Собрав на подоле росу, грязь с каторжных полей смешанную с кровью, Мэри направлялась обратно в храм. Гёнсу шел рядом, молчал. Убедившись в мертвой тишине, они сняли маски. Он обхватил её нежное лицо грубыми ладонями, притягиваясь ближе. Она прекрасна. В чепчике, который когда-то связал он сам, с чуть припухшим лицом и пустыми от усталости глазами. Она смотрела на его седые корни, и понимала, он всё также прекрасен. Гёнсу перестал считать их встречи после каторги, бессмысленно. Когда вы столько лет дышите одним воздухом, когда вас связывает слишком многое, а между вами всё равно вырастает стена — считать встречи уже бессмысленно. Он закрыл глаза и прислонился лбом к её лбу. Пальцы невольно сжали её плечи, и под тонкой тканью рясы он нащупал грубую шерсть. Уголки губ сами собой дрогнули в улыбке. Они оба вспомнили, как когда-то валяли эту шерсть, а потом ещё две недели вытряхивали клочья из дома, волос и даже из чайных чашек. — Как ты? — прошептал Гёнсу. Мэри тихо улыбнулась в ответ, но почти сразу отвела взгляд. Она высвободилась из его рук, подошла к разрушенному алтарю и медленно сползла по холодной стене на землю. — Он снова домогается? — Гёнсу… Она опустила голову. Где-то в самой глубине души она хотела принести Мартина Хендрика в жертву Ваалу. Назвать это «во имя прогресса» и больше никогда о нём не вспоминать. Но тогда чем она будет отличаться от него самого? Гёнсу несколько секунд молча смотрел на неё, а затем подошёл ближе. — Вставай. Застудишь почки. Супруг протянул руку, она лишь качнула головой, подтянула колени к груди и спрятала в них руки. Тогда он просто сел рядом. — Что этот город делает с тобой… — он тяжело вздохнул. Она склонила голову на твердое плечо, убирая с глаз кудри, что высвободились из-под чепчика. — Не спрашивай. Он не стал. Она шмыгнула носом и после долгого молчания сама перевела разговор: — У дверей в катакомбы меня поджидают гули. — Гули Секондо? Мэри хмыкнула. Спутать гулей лысого пьяницы Секондо с напыщенным Терцо было невозможно. — Нет. Это гули молодого человека нашего сына. Гёнсу невольно улыбнулся. — Как Чонгук? — Учится и слепо влюблён в одного хитрого вампира… — с невольной нежностью сказала Мэри. — У нас самый прекрасный сын, — прошептал Гёнсу, целуя в лоб. Они сидели рядом ещё какое-то время. Грелись друг о друга, Мэри даже начала клевать носом. Через разрушенный купол что-то чёрное резко метнулось вниз. На алтарь тяжело плюхнулся ворон и громко закаркал. Мэри вздрогнула, открыла глаза и ахнула: — Эрен! Напугал засранец! Ворон смешно перевалился по камню, расправил крылья и требовательно уставился на Мэри. — Кажется… кто-то соскучился по душной клетке, под названием апартаменты города Л, — тихо сказал Гёнсу. Он тяжело выдохнул, — Значит… час кончается. Мужчина поднялся на ноги и протянул руку своей женщине, на которую она оперлась и также встала на ноги. Он хотел что-то сказать, но только поправил выбившийся из-под чепчика локон. — Береги себя. Она кивнула. На прощание крепко обнялись. Эрен отправился с ней по катакомбам в Люксморсе.

***

А в Вечном Рассвете, в маленьком доме на окраине, Гёнсу не мог сомкнуть глаз. Он сидел в гостиной за столом, подперев голову рукой, и смотрел на фотографию. Ту самую, где они втроём: он, Мэри и маленький Чонгук. Ещё без печати. Ещё счастливые. Жук жужжал на плече. Эрен наконец-то покинул его дом и больше не спал на шкафу. Наверняка трепался с ней о ситуации в Империи. Он пробыл в Вечном Рассвете около двух месяцев, как шпион. Тишина была такой плотной, что слышно было, как в печи догорают угли. Гёнсу взял ручку. Достал лист бумаги. Написал: «Мэри. Я принял решение» — и замер. Потом аккуратно свернул лист, сунул в конверт. Написал адрес. Оставил на столе. «Завтра», — подумал он. — «Нет, не завтра». Он прекрасно понимал, что ни словами, ни обещаниями не воссоединиться с семьей. Он поднялся на ноги, подходя к громоздкой старой стенке. По дому раздался глухой хлопок. Из камина в гостиной поднялось облако золы, а затем верещание. Жук дернулся к потолку, закричал на всю комнату. Он раздраженно вздохнул. — Вам письмо, Сеньор! Сеньор вам письмо! — верещал Вереск, выпрыгивая с подпаленным хвостом из камина. — О нет! Сеньор, зачем вы меня подожгли, я не хочу в котёл! — Мэри, что, решила меня чертами завалить? Чон обернулся, наблюдая, как зола танцует в воздухе, как она глубоко оседает в ковре, и всё, что ему оставалось, — так это вспыхнуть следом, как хвост чертёнка. Он присел к пухлому черту и взял из лап конверт. Вереск молниеносно принялся дуть на хвост и прыгать на него. За Гёнсу прятался Жук. И как только мужчина поднялся, тот поднялся вместе с ним, вцепившись когтями в штанину. — Ну-ка, слезай, — спокойно сказал Чон, дергая за штанину. Жук приземлился на лапы и зашипел. Вереск зашипел в ответ, прикрывая передними лапами глаза. А то еще царапнут. — Замолчали! Оба! — пригрозил мужчина, садясь на бирюзовую софу. И кажется, осел на месте, как увидел почерк сына. Глаза защипало. «Он узнал про печать… А Мэри промолчала… и даже не удосужилась сказать мне» — как ножом по сердцу. В нём поднималась буря. Он хотел высказать ей всё. Но оглядев зверей, он вдруг осознал — скандалом дело не решить. Им обоим нужна помощь. Он встал, подошел к окну, отогнул штору и посмотрел на улицу. Не в ближайший дом, а в самую даль, где проглядывался шпиль Администрации. — Ваша хозяйка, порой, такая гордая. Он отогнул штору ещё раз. Шпиль Администрации светился вдалеке жёлтой точкой среди чёрного неба. — Гордая, — повторил он почти шёпотом. И улыбнулся. — Как же я устал от твоей гордости, Мэри. Он отошёл от окна. Прошёл в спальню, под топот чертят, достал из шкафа старый рюкзак, с которым когда-то ходил в горы, ещё до Чонгука. Поставил на стул. Не собрал, просто поставил. Чтобы знал: завтра он начнёт. Две любопытные морды смотрели на него, он на них. — Ну-с, не в первой же мне менять место… — с тоской произнес он, невольно вспоминая родную и бедную республику, из которой вырвался так же, как и Мэри… перед приходом Света. Он вернулся в гостиную, открыл шкаф. Под кипой старых бумаг о травах и элексирах, был спрятан его диплом. Он вытащил его, раскрыл, встречаясь ещё с запахом от краски вперемешку с затхлостью. Он часто заморгал, читая: «Диплом Магистра, С отличием. Академия наук города-государства Люксморсе, химико-биологический факультет, специальность «Фармацевтическая химия». Гёнсу провёл пальцем по золотому тиснению. Отложил в сторону, достал второй диплом о бакалавриате. Судорожно вздохнул, вдруг осознавая, куда привел его выбор и, что выбраться будет тяжелее. Он полез вглубь старого шкафа-стенки. Дверцы заскрипели, не хотели открываться. Сколько раз он их смазывал, а все без толку! Чон достал коробку. Внутри оказались письма. Десятки писем, которые он написал ей за эти годы. Которые не отправил. Хранил, как святыню, перечитывал по ночам, когда сон не шёл, а одиночество становилось невыносимым. «Мэри, сегодня Чонгук пошёл в школу…» «Мэри, он ударил одноклассника за то, что тот назвал меня сатанистом…» «Мэри, он так похож на тебя. Я смотрю на него и вижу тебя. И мне больно…» Прихватив два диплома, он вышел из гостиной и выключил свет. Положил документы на дно рюкзака, после расправил постель. — Сторожите дом, вы все, — сказал Гёнсу чертятам. И лёг спать.