И станет звездой актёр бродячего цирка

1926 год. Двадцать третье декабря. Счастливые дети бегают вокруг, в то время как их родители считают деньги на очередную сладость. Пахнет попкорном.  Из-за грима лицо немного сводит, но это намного лучше, чем рисковать получить новую травму во время акробатического номера, пусть Николай всё ещё скучает по той беззаботной жизни, когда проводил почти всё своё время на арене, отрабатывая сложные поддержки. Впрочем, сейчас всё более чем хорошо — он всё ещё при деле и наконец раскрыл свой потенциал. Ему всю жизнь нравились улыбки, восхищение и удивлённые взгляды, и раньше этого будто недоставало — он, в основном, был с кем-то в паре, из-за чего приходилось делить чужое внимание, соревноваться... Сейчас же он один, он может говорить со зрителями напрямую, показывать незамысловатые фокусы, которым его успел научить Осаму (тот ещё лицедей), и играть разные личности — доселе он и не знал, что корчить рожи и менять тембр голоса может быть так весело.  Снаружи идёт снег, шапкой опускаясь на газовые фонари. Красно-жёлтый купол шапито сотрясается сильным ветром. Николя ненадолго выглянул за шторку шатра, тут же ощущая, как холод мазанул по щекам. Задумался на секунду, но заприметил рядом с магазинчиком сувениров недалеко от входа девочку. Совсем малютка, лет пяти, она выглядела потрёпано и старалась укрыться от ветра, замотавшись в вязаный шарф. Рядом стояла, по-видимости, её мать, пытающаяся увести ребёнка и что-то раздражённо приговаривая. Гоголь тут же быстрым шагом (насколько позволяли его ноги) направился к ним.  Яркий клоунский костюм совсем не грел, однако он ни секунды не думал чтобы накинуть что-нибудь сверху.  — Здравствуй! — он широко улыбнулся девочке, мельком глянув на её мать. Та благодарно улыбнулась, ослабляя хватку на руке дочери. Девчушка с ранкой на губе и без одного переднего зуба с интересом посмотрела на него, протянув пальцы к лицу Коли.  — Я Клоун Коко! А вас как зовут, юная леди? — он ловко, но аккуратно перехватил ручки девочки и слегка приподнял её, кружа в воздухе. Она заливисто засмеялась, крича своё имя и ещё что-то детско-неразборчивое. — Мари! Поставив девочку обратно на землю, Николай порылся в карманах и вытянул перед собой два сжатых кулака. — Приятно познакомиться, Мари! Угадаешь, в какой руке?  Она ткнула пальчиком в правый кулак, однако тут её ждало разочарование: рука была пуста. Но Николай лишь рассмеялся, открыв и вторую руку, в которой тоже ничего не было. Тогда, видя опечаленное и сконфуженное детское личико, он завёл руку за её волосы и достал оттуда небольшую шоколадку с изображением их цирка. Немного отошёл, вручив презент счастливому ребёнку. Её мама смущённо посмотрела на Николая, вновь положив руку на плечо дочери.  — Простите, но у нас нет денег.  Гоголь приподнял брови и широко улыбнулся, помотав головой. — Счастливого Рождества, наш цирк Шапито всегда готов удивить вас и ваших детей!  Теперь, когда они были в достаточном расстоянии от магазинчика, Николай позволил себе, хитро прищурившись, уйти в шатёр, напоследок шепнув девочке на ушко: «помни о чудесах, они существуют».  Гоголь сам хотел бы верить в магию, о которой пишут в книжках и много-много говорит Сигма. Но сейчас он отогревался внутри и надеялся, что хотя бы не заболеет.

***

Двадцать четвёртое декабря. Канун Рождества. Они давали последние концерты перед праздником, выкладываясь на сто двадцать процентов. Сегодня был особенный день, потому что у Николая и Сигмы впервые были общие номера, и хотелось сделать всё более чем идеально, хотя с утра он чувствовал себя немного… нездорово. Воздушное полотно приятного голубого цвета извивается на манер танца, обхватывая сильные ноги и торс, поддаётся напору, когда тело, запутанное словно рыбка в сетях, свободно падает. Дарит безопасность и вместе с тем близость смерти, когда ловит падающего спиной артиста в самый последний момент. Доверие — вот, что самое главное в подобном искусстве.  Николай опирается на трость и заворожённо смотрит вверх — там, в свете ярких софитов, крутится вокруг своей оси его звезда. Он не может отвести взгляд от парящего в небе человека-птицы, границы его размываются, но богатая фантазия сама дорисовывает невидимые детали.  Сигма приземляется рядом, мягко вставая на ноги. Голубые полотна всё ещё обхватывают его бёдра и талию, дополняя совершенный образ — два низких хвостика и лишь несколько выбившихся цветных прядей, обтягивающий блестящий комбинезон в лазурный ромб, выбеленная до идеала кожа… — Коля? — Сигма щёлкнул пальцами перед его лицом, замечая, что тот застыл и совсем не слушает его. — А? Что? — Альбинос хлопнул белыми ресницами, облизывая пересохшие от грима губы. — Через час начнётся первое выступление за сегодня, нам нужно отработать тот момент… И дальше всё пошло своим чередом.

***

Музыка играла громко, на краю арены, заигрывая со зрителями, сидел флейтист. Незамысловатая мелодия, к которой вскоре присоединились резковатые и низкие звуки трубы с противоположного края. Гоголь, перебрасывая булавы, старался быстро шагать к центру, чтобы успеть. Барабаны отбивают ритм, подстраиваясь под него. Ноги уже начинало ломить, хотя они в целом болели почти всегда, когда Коля стоял. Но нужно было держаться ради… Ради чего? Ради Сигмы, потому что мальчик полтора месяца усердно работал над этим номером, да и сам Николай не хотел подставляться. Он рассчитывал сделать всё если не идеально (идеально никогда ни у кого не получается), то хотя бы очень хорошо. Наконец, стоя на отмеченном краской белом крестике, он подбросил одну из булав особенно высоко… и та, под обрывание музыки и смех толпы, не прилетела обратно.  Утрированная гримаса удивления, поднятые округлые брови. Николай посмотрел наверх, покрутился, и кинул ещё одну кеглю, которая тоже исчезла в темноте потолка. Повернулся на зрителей, пожал плечами, и из рук исчезла последняя.  Всего момент тишины, белый свет на секунду пропал, сменяясь мягким оранжевым — и зал в унисон ахнул, наблюдая зависшего в воздухе гимнаста, спокойно жонглирующего всеми тремя булавами. Раздалась музыка более плавная, и он, переплетаясь с полотном, изящно летел, словно над головой был не полосатый купол, а небо — чистое, не затянутое дымом коптящих заводов, с ослепительно яркими звёздами, которые наверняка были когда-то давно — ещё в эпоху первобытных людей.  Все зрители замерли, когда замер Сигма. Он балансировал, стоя на воздушном полотне одной ногой. На второй, вытянутой назад, стояла, немного шатаясь, одна из булав. Две других были у него в руках, но прошла всего секунда и они полетели вниз, в руки Николаю. Сигма же, поправив ленты, которые обхватывали бёдра, упал спиной назад, расставив руки в стороны.  Гоголь наблюдал за этим с хорошо скрытым беспокойством. Вдруг ткань недостаточно хорошо удержит его вес? Вдруг конструкция сдаст? Вдруг… Но всё было хорошо. Он поймал предметы и перекинул их другим артистам, незаметно появившимся на сцене. Громкий стук ходуль, разукрашенный мужчина, передвигающийся на них, как на своих двоих, и карлик, запрыгнувший ему на спину и жонглирующий не только булавами, но и множеством маленьких шаров. Детский смех — и Сигма приземляется вниз головой в каких-то паре метров от пола, тут же подтягиваясь на руках. Сверху спустился ещё один гимнаст, выступление продолжилось…

***

Уставшие, но счастливые, что следующие пару деньков можно будет отдохнуть, мальчики сидели в общей гримёрке. Почти все артисты уже ушли спать, но они всё разговаривали и разговаривали. Николай параллельно ещё пытался снять стойкий клоунский грим. — Слушай, а ты не боишься вот так с высоты падать? Нет, я, конечно, понимаю как это работает, но ты ведь здесь совсем недавно… — Знаешь, у меня ощущение, как будто я всю жизнь этим занимаюсь, — Сигма сдержанно улыбнулся, — так спокойно там, на высоте. — А я боюсь её. Хотя на птиц мне нравится смотреть! Если бы можно было, я бы стал птицей. — Почему именно ей?  — Я очень хочу свободы. А истинная свобода, наверное, есть только у птиц.  Воздушный гимнаст тихо рассмеялся, — ты это из той книги что-ли прочитал?  — Нет! Мне Осаму ещё рассказывал, про разные страны и разных людей! Я бы хотел обойти весь мир и стать по-настоящему свободным…

***

Голод и усталость дали о себе знать — пришлось идти в общий трейлер, где раздавали еду и можно было отхватить что-нибудь вкусненькое.  Николай, на этот раз выглядящий более утеплённо и спокойно, опёрся на трость, дожидаясь, пока гимнаст натянет ботинки. На улице был самый настоящий мороз, декабрьский крупный снег летел в лицо, высушивая кожу окончательно. Гоголь вышел из шатра первый, замечая, что промёрзшая земля окончательно покрылась льдом.  Сигма быстро оказался рядом, поддерживая под локоть, и они походкой двух пингвинов направились к большой машине, в окнах которой всё ещё горел свет. Тепло от печки, горячий чай — вот всё, что нужно было для счастья после изнурительных рабочих дней. Николай грел отмёрзшие руки об кружку, в то время как Сигма уплетал за обе щёки уже остывшие макароны. За едой никто не заметил, как в тёмном проходе появилась высокая светлая фигура… Тацухико всегда ходил, немного шелестя ногами. Вообще он очень редко выбирался из своего «дома» — обустроенного специально под него небольшого трейлера. Но, по-видимому, сегодня был и вправду особенный день. Мужчина положил руку на голову Сигмы, слегка сжимая волосы между пальцев. — Ах! Сэр Тацухико! — мальчик сконфуженно отложил тарелку, тут же вытирая рот рукавом и здороваясь. Высокий, бледный мужчина, под глазами которого залегли глубокие синяки, слегка улыбнулся ему. Николай же, пролив на себя кипяток, застыл. 

Частота сердечных сокращений стремительно росла. 

Он быстро дышал, не в силах пошевелиться. Глаза лихорадочно бегали от предмета к предмету, но всегда возвращались к мужчине. Уши сдавило тяжестью, стало холодно, просто смертельно холодно. Николай не мог издать и звука, лишь шумно хватая воздух пересохшим ртом. Шею защекотал холодный пот.  Клоун резко выставил руку вперёд, когда Сибусава приблизился, и отполз назад. Рядом что-то прогремело — кажется, он задел печку ладонью, но боль от ожога не ощущалась. Хотя, если честно, Гоголь сейчас вообще ничего не чувствовал, кроме безумного страха смерти и  неконтролируемого желания убежать.  — Мальчик, — Тацухико сел перед ним на колени, касаясь ледяной ладонью разогревшейся покрасневшей щеки. Реакция последовала незамедлительно — Николай отшатнулся, падая на спину, но не сводя взгляд. В потемневших глазах блестели слёзы. — Успокойся, я не за тем здесь, чтобы причинять тебе боль, — однако в красных глазах мужчины мелькнуло что-то зловещее, тёмное и совершенно чужое. Как Сигма умудрился найти с ним общий язык?  — Не трогайте меня. Я сейчас уйду, если нужно… — Николай скосил взгляд на мальчика, всё ещё растерянно стоявшего у стены и не знающего, что делать. Сибусава усмехнулся слабо, отстраняясь. — Сигма, ты мне нужен сегодня. Сильно устал?  — Что? Зачем он Вам? — Николай обеспокоено глянул на мужчину, еле как поднимаясь на ноги. — Николай, иди к себе. Сигма придёт немного позже… — словно хищник, наконец поймавший добычу, он положил свои бледные руки на плечи гимнаста. Мальчик вздрогнул. — Сэр Тацу, но мы и вправду устали… Может, получится завтра? — серые глаза уставились на Сибусаву. Тот явно не был доволен, а потому сжал пальцы на узких плечах сильнее. Послышался тихий писк, и Сигма резко подался вниз.  — Хорошо, хорошо, я пойду с Вами. Только можно недолго?  — Думаю, это не займёт много времени.  В печке потрескивали дрова. На окне образовалась наледь, кто-то разговаривал за тонкой стенкой, наверное, неспокойный сон. Всего пару минут назад в ночи скрылись две фигуры. Чёрная накидка Тацухико с капюшоном напоминала саму Смерть. Николай был уверен, что видел у него косу. Несмотря на отопление, после ухода Сигмы в помещении стало гораздо холоднее. Нужно было спать. Кажется, он всё-таки заболел.