Покажи мне любовь

На Монмартре стоит вечный шум. Но в небольшой квартире под крышей одного из старинных домов, расположенном на самом известном парижском холме, царствует безмятежность. Смятые простыни прикрывают нагое женское тело, оберегая хрупкий сон Ноэль. Она обнимает подушку и смешно морщит нос во сне — Хёнджин наблюдает за ней, сидя за небольшим столиком на крошечном балконе. Солнце ласкает его кожу, а он ласкает взглядом любимые черты лица. Кофе в чашке уже давно закончился, а круассаны, принесённые им пару часов назад из кафе неподалёку, больше не хрустят и не пекут пальцы свежестью. Но на фоне беспечности и тихого счастья, объявшего его жизнь — это не имеет никакого значения. С улицы доносится игра уличного музыканта — саксофон убаюкивает Хёнджина и будит Ноэль. Сквозь последние капли сна она переворачивается на спину, вытягиваясь в полный рост на белоснежной простыне. Одеяло спадает с тела, но она тут же смущённо прижимает его к себе и приподнимается на локтях, осматривая комнату. Наконец взгляд находит цель — и на губах тут же симфонией разливается нежная улыбка, адресованная одному человеку во всей вселенной. Её человеку. Её Хёнджину. Её Джинни. — Привет, соня, — он улыбается в ответ — непроизвольно, но так закономерно. — Я скучал, — встаёт с плетённого кресла и уходит с балкона, задёргивая за собой прозрачный тюль. — Я так долго спала? — почти виновато тянет Ноэль, садясь в постели. — Это всё твоё вино! — тут же переходит в нападение, выставляя указательный палец вперёд. Хёнджин подходит ближе, упираясь в острый ноготок животом. По телу Ноа искрится шаровая молния, и она закусывает губы, опуская руку чуть ниже и цепляясь за пояс хлопковых брюк. Хёнджин делает шаг вперёд, и румянец витражным бликом сверкает на фарфоровой коже. Он знает правила этой игры. И готов играть всегда: неважно, кто выйдет из неё победителем. Если Ноэль рядом — значит, проигравших нет. — Не сейчас, Ноа, — кладёт свою руку поверх тонких пальчиков и аккуратно снимает цепкую хватку с собственных брюк. — У нас сегодня планы. — Какие? — во взгляде Ноэль тут же разгорается любопытство, но Хёнджин не торопится раскрывать свои карты. Он садится рядом, доставая из кармана телефон, и открывает приложение с доставкой. — Сначала нужно поесть, — умышленно игнорируя вопрос, листает список ресторанов, сосредоточившись на выборе. — Что хочешь? — Значит, это не ужин, — продолжая размышлять о предстоящих планах, делает вывод Ноэль, поближе подползая к Хёнджину и прижимаясь к его плечу. Он тут же приобнимает хрупкие плечи, другой рукой продолжая скроллить заведения. Она внимательно следит за его действиями, пытаясь определить, какое место зацепит его взгляд. — Давай здесь закажем, — наконец, Хван на несколько секунд задерживается на одном из ресторанов, и Ноэль специально выбирает его — Хёнджин редко ошибается в выборе. А что касается французской кухни — она доверяет ему выбор больше, чем себе. — Что хочешь? — Хёнджин целует спутанные волосы и передаёт телефон. — Ты же знаешь, что я могу разве что наугад тыкнуть, — она вновь смущается, сложив руки на коленях. — Выбери ты что-нибудь, пожалуйста, — и смотрит на него снизу вверх, так невинно, так непорочно, что Хёнджин на мгновение не может дышать — его любовь вытесняет весь воздух из грудной клетки. Кажется, сейчас идеальный момент для признания. Он сглатывает, отводит взгляд, будто ему нужно на что-то опереться — на обои, на экран телефона, на самоконтроль. Его пальцы всё ещё держат телефон, но мысли сжимаются в одно короткое, острое: скажи ей. Сейчас. Слова сами рвутся наружу. Глубокий вдох… Но тут из открытого окна, со старой парижской улицы начинают доноситься первые ноты. Тонкие. Протяжные. Идеально узнаваемые. Comptine d’un autre été. Саксофон. Мелодия звучит так, будто кто-то выдыхает её прямо в воздух, в их комнату, в её сердце. Ноэль замирает. — Подожди… — шепчет она, вскидывая голову. Брови сводятся к переносице, взгляд сосредотачивается на одной точке. Хёнджин уже знает: момент ускользает, но он не может не улыбнуться. — Это же… — вскрикивает Ноэль, резко встаёт, придерживая одеяло, и почти бегом выходит на балкон, босая, растрёпанная, как будто это не Париж снаружи, а её детская мечта, вдруг ставшая звуком. Саксофон играет снизу, а она облокачивается о перила, вдыхая ноты как воздух, как признание, только по-другому. Он смотрит ей вслед. И слова, застрявшие в горле, вдруг становятся проще. Конечно, она уже знает. Хёнджин подходит сзади, снизу вверх проводит пальцами вдоль позвоночника и аккуратно убирает волосы с левого плеча, оставляя дорожку хрупких поцелуев на сливочной коже. Его пальцы на её коже — лёгкие, как прикосновение лепестка. И снова — этот тонкий аромат, знакомый до дрожи. Роза и апельсин. Лето и что-то домашнее. Он и она. Не противоположности — закономерность. — Всё, что ты выберешь — будет правильно. Даже если это просто киш и музыка из «Амели», — тихо шепчет в изгиб шеи. — Даже если это ты, — тихо добавляет Ноэль, не оборачиваясь, но спиной прижимаясь к тяжело вздымающейся грудной клетке, сердце внутри которой бьётся как молоточки фортепиано — каждая эмоция превращается в звук, и весь Париж замирает, чтобы слушать их любовь. С крошечного балкона уходить и вовсе не хочется. Когда заканчивается любимая мелодия, Ноэль быстренько убегает на кухню, заваривает две чашки свежего кофе, быстро накидывает на себя мятую рубашку и возвращается к Хёнджину, устраиваясь на стоящем рядом витом кресле. Летний воздух неподвижен, но будто тянется к ним — липкий, золотой, как мёд, стекающий по краям хрустального бокала. Они с любопытством рассматривают людей, гуляющих прямо под ними, придумывают им истории, спорят о чужих хобби, о которых ничего никогда не узнают, и громко смеются, звонким смехом заставляя голубей, мирно засыпающих на перилах, вспархивать ввысь. Где-то под ними, в кафе на первом этаже, гремит посуда — официанты носятся между столиками, с хаотичной точностью разнося заказанные блюда. Курьер приезжает быстро — быстрее, чем кофе оказывается допитым, но в самое время, когда желудок начинает издавать голодный вой. Переложив привезённые блюда из пластиковых контейнеров на человеческую посуду, как называет её Хёнджин, Ноэль вновь садится в кресле, скрещивая ноги, и тянется за оказавшимся ближе к ней кусочком сыра. — Сыр королей… Хороший выбор, — одобрительно кивает Хёнджин и тянется за таким же. Под солнечными лучами сыр быстро тает на пальцах, и Ноэль облизывает их, вместо того, чтобы взять салфетку. — Сыр королей? О чём ты? — теперь уже с любопытством рассматривает ассорти сыров, а после переводит заинтересованный взгляд на сидящего напротив. — Бри. Сыр, который ты взяла первым — его называли королём сыров и сыром королей, — словно знаток, рассказывает Хёнджин, двумя пальцами аккуратно беря ещё одну порцию и протягивая Ноэль. Она послушно тянется вперёд, обхватывая ломтик сыра губами, и теперь не спеша пробует его на вкус, внимательнее изучая раскрывшиеся нотки. — Очень… Нежно и сливочно. И немного сладко, — выносит свой вердикт, откидываясь на спинку кресла. — Настолько нежный, что, говорят, Людовик XVI, перед тем, как его казнили, напоследок попросил последний кусочек бри, — от сыра тянет тёплым молоком и солью, а багет в руках крошится подушечками пальцев. Хёнджин медленно отрывает корочку, словно бы давая себе секунду насладиться моментом. — А что бы ты попросил перед гильотиной? — Поцелуй, — отвечает, ни секунды не размышляя, и не сводит с Ноэль взгляд. На её щеках трепетными мазками разливается акварельный румянец, и она смущённо опускает взгляд, прячась за спутанными прядями волос со вчерашней укладкой. Хёнджин рядом. Принадлежит только ей. Видит только её. Думает только о ней. В её голове это до сих пор не укладывается, но он, словно пленённый волшебством, каждую секунду превращает её жизнь в сбывшуюся мечту. — Ты бы поцеловала меня на прощание? — не дождавшись ответа, будто бы совершенно серьёзно спрашивает Хёнджин. Его голос едва заметно вздрагивает, и он сам удивляется этому, на мгновение теряя маску уверенности. Страх потери вдруг кажется почти осязаемым. — Я бы не прощалась с тобой. Если бы тебя приговорили к смерти через гильотину, я бы стояла на коленях вместе с тобой, — заправив непослушные волосы за уши, Ноэль уверенно поднимает голову и отвечает с вызовом в голосе. Она не готова его отпускать. Никогда не будет готова. С улицы доносится короткий крик чайки, и в этот момент даже голуби на перилах будто замирают. Воздух густеет — не от жары, а от тишины, наступившей между ними. Хёнджин не может пошевелиться. Встречал ли он когда-либо в жизни человека, который чувствовал к нему нечто подобное? Вряд ли. Его отношения почти всегда начинались сексом и им же заканчивались. В них никогда не было такой безвозмездной самоотверженности, прямоты и искренности. Он никогда не давал ничего подобного и никогда не требовал ничего похожего по отношению к себе. А Ноэль… Для Ноэль такие вещи в порядке вещей: если чувствовать — то тонуть в чувствах, если вдыхать чужой аромат — то задыхаться, если заниматься любовью — то отдавать всё без остатка. Если разговаривать — то без лжи и обманов. Без игр и притворства. Она учит его любить так, как видит любовь сама. — Ты невероятная, Ноа, — так и не найдя правильных слов, произносит Хёнджин, тепло улыбаясь. — Я знаю, — она показывает язык и тянется за стаканом воды. Лёд в нём давно растаял — время неумолимо бежит, напоминая, что и их поездка скоро подойдёт к концу. — Так что там за сюрприз? — вспоминает она, делая глоток и беря в руки тарелку с кишем. — Тебе понравится. — Ну Джи-и-инни-и-и… — дует губы Ноэль, пытаясь увернуться от слепящих лучей солнца. — Что? — Ну расскажи! — Тебе же понравилось на эйфелевой башне? А это вообще-то тоже был сюрприз. Ноэль вспоминает их первый вечер в Париже, и по всему телу растекается тепло. Хоть они были и не вдвоём, а с Крисом и Габриэль, этот день открыл для неё нового Хёнджина. И она хочет всегда помнить его именно таким — беззаботным, громко смеющимся на верхушке эйфелевой башни. С растрёпанными ветром волосами и свободно расстёгнутыми верхними пуговицами белоснежной рубашки. Красивого, элегантного. И свободного. — Понравилось, — соглашается Ноэль. — Даже больше, чем ты думаешь. — Значит, и сегодняшнее свидание понравится, — он отодвигает кресло и поднимается на ноги. — Я схожу в душ, а ты пока доедай, — целует нагретую солнцем макушку, игнорируя упрямое «я наелась» вслед. — Приду, проверю! — строго указывает на тарелку с кишем, к которому едва притронулись, и скрывается в тени комнаты. Когда за Хёнджином захлопывается дверь ванной, тишина будто усиливается. Остатки багета на тарелке, крошки киша на коленях, теплый воздух Парижа на плечах — всё кажется почти нереальным. Ноэль берет в руки телефон — машинально, не думая. Просто чтобы заземлиться. Прийти в себя. Вынырнуть в реальный мир. На автомате открывает чат с братом. Пальцы замирают — она обещала писать каждый день, но растворилась в своих чувствах. В Хёнджине. В счастье. И теперь чувствует вину — ведь именно Минхо помог убедить родителей, что в этой поездке нет ничего такого, и Ноэль просто едет посмотреть другую страну и пройтись по музеям. Интересно, он сам верил в это? И она жмёт на кнопку вызова, затаив дыхание. Он отвечает почти сразу, однако Ноэль только сейчас осознаёт, что в Корее уже почти полночь. — Не спишь? — она вскидывает брови — не ожидала, что возьмёт так быстро. Наверное, не стоило звонить. Или стоило, но раньше. — Нет. А ты? Всё нормально? — Хо, у меня ещё даже не вечер, — Ноэль устраивается в кресле поудобнее. Приятно слышать родной голос. Она делает глоток уже давно остывшего кофе и улыбается — странно, как обычные жесты приобретают вес, когда говоришь с кем-то, кто знает тебя с рождения. — Когда тебе это мешало? — хмыкает Минхо. — Гуляешь? — Нет. Сижу на балконе. Завтракаю. — Опять свою картошку фри? Или Париж превратил тебя в нормального человека? — лениво тянет Минхо, и Ноэль слышит, как тот переворачивается в постели на другой бок. — Не Париж, — аккуратно намекает Ноэль, нервно накручивая прядь волос на палец. Прямо во всём признаться не решается. — А нормальность переоценена. — Ноа… — Хо? — Скажи, что это не то, что я думаю, — его голос вмиг становится серьёзным и собранным. Ноэль почти уверена, что теперь он сидит — он всегда садится, когда нервничает. — А что ты думаешь? — Что ты сидишь на балконе в рубашке моего лучшего друга. Вы пьёте вино и едите его отвратительно вонючий сыр. Чёрт. Почему это так сложно? Почему Ноэль так боится… его осуждения? — Вино не пьём, а сыр не его, он — французский. — Не увиливай. Это правда? Ноэль оборачивается, заглядывая в комнату. Отчего-то сейчас необходимо увидеть Хёнджина, напомнить себе, что всё по-настоящему, что ей нечего бояться. — Да… — Рубашка-то хоть чистая? — Тебя волнует только это? — недоумевает Ноэль, осматривая себя сверху вниз. — Просто не хочу, чтобы ты заразилась его перфекционизмом. Или сарказмом. Или, ну, влюбилась… — Поздно, Хо, — пальцы впиваются в край кресла. Молчать больше невозможно, но говорить страшно до дрожи в коленях. — Господи… Между ними повисает неловкая пауза. Сердце клокочет в груди от волнения, однако Ноэль испытывает какое-то извращённое чувство облегчения. Тайна раскрыта. Она призналась — а с последствиями как-нибудь разберётся. — Знаешь, Ноа, я догадывался. Ты хоть и та еще хитрюшка, но я видел по тебе… Ты изменилась, как переехала в Сеул. Просто, знаешь… Это как в фильмах. Ты сидишь в кинотеатре и кричишь героине: «Не делай этого!» — а она делает. — И что, ты злишься? — Ноэль закусывает губу, опасаясь сокрушительного «да». — Нет. Ты взрослая. И, к сожалению, ты — это ты. Ты не умеешь наполовину. Если что-то решаешь — то идёшь до конца. — Я не решала влюбиться в него. Это случилось само собой, Хо, правда. Я должна была рассказать раньше. — Я бы тогда убил тебя. — А сейчас? — А сейчас я слышу, как ты улыбаешься, и… Значит, он делает тебя счастливой. Мне этого достаточно, Ноа. — Спасибо, Минхо. Правда, — в горле застревает ком. Ноэль откидывается на спинку кресла, подушечкой пальца стирая влагу в уголке глаз, не разбираясь — слёзы это или всё-таки жара. — Ты сейчас тоже сделал меня счастливой. — Но если он разобьёт тебе сердце — я разобью ему лицо. Можешь так ему и передать, — он звучит строго, но Ноэль тоже прекрасно слышит — её брат улыбается. Может, он тоже не верит, что это возможно? — Передам. Но я надеюсь, он этого не сделает. — Я тоже. Жаль будет портить такое лицо. Ноэль смеётся, пока последняя причина для тревоги растворяется в лучах солнца. — Ага, особенно если придётся вставать на стул, чтобы до него дотянуться. — Я просто кину в него багетом. — Ты дурак, Хо. — Кто бы говорил — влюбилась в лучшего друга брата. Ненормальная. — Я не… Ой, всё. Пойду собираться, Хёнджин приготовил мне сюрприз! — Прекрасно. Он художник, ты вдохновение, а я… Страдающий родственник и брошенный лучший друг. Какая ирония. — Хо… — Я шучу, глупышка. Ты же в городе любви, в конце концов. Люби, как в последний раз. — Не верю, что ты говоришь это. — Я и сам не верю, Ноа. Не наломай дров. В его адекватность я не сильно верю, но в твою… — Не наломаю. Спасибо, что не злишься. — Спасибо, что рассказала. Люблю тебя. — И я люблю тебя, — Ноэль кладёт телефон на стол и только сейчас замечает падающий силуэт стоящего в дверном проёме Хёнджина. Он смотрит взволнованно и удивлённо, вопросительно переводя взгляд с Ноэль на телефон и обратно. — Джинни, — выдыхает она, будто и вовсе не дышала всё это время. — Я всё рассказала. — Вообще всё? — ухмыляется Хёнджин, игриво приподнимая бровь. — Фу, нет! Без подробностей. — И как он? — Всё хорошо. Но тебе разобьют лицо, если… — Если я разобью тебе сердце, да. Я знаю. — Откуда? — Если бы у меня была младшая сестра, я бы сделал так же. Ноэль не ошиблась. Ни тогда, ни сейчас. Она смотрит на него — без слов, с тем самым тихим обожанием, которое не нуждается в объяснениях. Оно отражается в зрачках, в лёгкой дрожи плеч, в гулком сердцебиении в грудной клетке. Ей хочется сказать: «Ты — мой правильный выбор». Озвучить свои чувства, как тогда, в больничной палате, когда облегчение затмило рассудок и с губ тихим шёпотом слетело неуверенное признание в наивной любви. Но Хёнджин уже протягивает руку, помогая встать на ноги. — Иди собирайся. Мы должны успеть к закрытию, — он аккуратно приподнимает кончиками пальцев подбородок Ноэль, оставляя лёгкий поцелуй-бабочку на любимых губах. Она отвечает на поцелуй, короткий и живой, как вспышка. Весь Париж, весь день, весь воздух — сжимаются в эту секунду. Руки Ноэль сжимают ткань его рубашки, будто она боится упустить его хотя бы на миг. — Подожди, к закрытию? Что ты задумал? — спрашивает она, хмуря брови. — Ничего невозможного, Ноа, — Хёнджин щёлкает пальцем по кончику носа и вновь торопит: — Оденься нарядно, но удобно, хорошо? — Невозможного для тебя? — с подозрением уточняет она, направляясь к комоду. — Для нас, — спокойно отвечает он. — Для нас, — тихо повторяет за ним, пробуя на вкус новые слова. И чувствует, как эти два слога мягко обволакивают её — будто руки, обнимающие изнутри. Как будто мир вдруг стал меньше. И в нём впервые оказалось достаточно места для неё.

Cigarettes After Sex — Sweet

Вечерний Париж шумит где-то позади — уютно, не мешая, как музыка, которую кто-то оставил включённой в соседней комнате. Такси отъезжает, мягко скользя шинами по асфальту, и исчезает за поворотом. Перед ними — массивные колонны и прозрачные двери музея. Закрытые. Молчаливые. Ноэль замирает в полушаге. Створки кажутся чужими, будто всё здание давно уснуло и не собирается просыпаться. Над дверью вывеска-мечта: Музей Оранжери. За стеклянными дверьми — ни охраны, ни людей, ни намёка на движение. В отражении только они вдвоём, вечер, и что-то в воздухе, отчего по коже бегут мурашки. — Джинни, мы… опоздали? — шепчет Ноэль, стараясь не спугнуть волшебство. — Мы как раз вовремя, — отвечает Хёнджин с улыбкой и достаёт из внутреннего кармана тонкий прямоугольник. Карточка. Ключ. Пропуск в другое измерение, в кроличью нору, куда вот-вот упадёт Алиса. Он прикладывает её к скрытому считывателю сбоку, спрятанному между высокой колонной и холодной стеной. Никаких фанфар — лишь мягкий щелчок. Дверь поддаётся и впускает единственных посетителей на предзакатную прогулку. Хёнджин галантно пропускает Ноэль вперёд — его рука на её спине — ниже приличия, но выше похоти. И даже сквозь чёрный атлас она чувствует, как его ладонь искрится трепетом, посвящённым только ей одной. Прохладный воздух холла обнимает хрупкие плечи. Внутри пахнет красками, старым деревом и чем-то сокровенным — словно здесь хранили не только картины, но и воспоминания. Ей хочется обернуться и подарить случайный поцелуй, но атмосфера музея очаровывает и оторваться от увиденного не хватает сил. На мраморном полу отражаются блики картин и посторонних чувств, так крепко переплетающихся с её. Ноэль, затаив дыхание, медленно движется вдоль картин, задерживаясь у каждой, чтобы рассмотреть внимательнее. Хёнджин идёт следом — рядом, но не касаясь. Не хочет потревожить, отвлечь, спугнуть магию. Звук тихих шагов отскакивает от стен, а момент, когда её рука случайно задевает его — отпечатывается на сердце долгожданным касанием. Она замирает. Его ладонь горячая — или это её сердце отзывается жаром. Пальцы дрожат, но она делает вид, что всё под контролем. Хотя внутри всё рушится и собирается заново. — Это потрясающе… — на выдохе тянет Ноэль. Он лишь кивает, мягко сжимая её пальцы в ответ. Они проходят дальше — и перед ними открывается главный зал Оранжери. Пространство словно разворачивается. Овальная комната: светлая и почти нереальная. Стены — сплошные кувшинки. Они не висят, а будто вплывают в поле зрения. Тишина становится гуще, цвет — мягче, а дыхание — тише. Сердце в груди Ноэль спотыкается и замирает. Когда-то давно она видела фотографии этого зала в статье об искусстве — случайно, мельком, — но почему-то запомнила. Подсознательно мечтала здесь оказаться, но никогда не представляла, кто приведёт её в эту тишину. Она делает глубокий вдох — и лёгкие будто впервые расправляются. — Здесь как будто дышать легче, — шепчет Ноэль, боясь нарушить идиллию. — Потому что здесь тишина не пугает, — уголком губ улыбается Хёнджин, нежно приобнимая девичьи плечи. — Она как будто что-то бережёт. — Может быть, нас? — Ноэль поднимает взгляд, полный надежды, заставляя Хёнджина застыть на месте. Он смотрит на неё — и боится заговорить. Боится сказать лишнее. Или не то. Боится, что спугнёт или оттолкнёт. Поэтому делает то, о чём думал всё это время. Медленно подаётся вперёд — неуверенно, будто даёт ей шанс отступить. Ноэль не двигается. Только чуть приоткрывает губы — не от удивления, а чтобы впустить в лёгкие лепестки роз. Она ждёт. Он касается её лба своим. Тёплым, немного влажным от волнения. И замирает — в этой точке, где всё, что было до, перестаёт существовать. Только она. Только сейчас. Запах апельсина витает между ними. Его любимый. Её — настоящий. Он скользит губами по щеке — чуть ниже, к уголку рта. И только потом касается её губ. Осторожно, несмело. Как будто всё ещё боится, но не может не попробовать. Ноэль закрывает глаза, чуть сильнее сжимает его ладонь — и медленно отвечает. Не спеша, как будто проживает каждую секунду внутри поцелуя. В этом прикосновении нет ни спешки, ни вопроса. Только один единственный ответ на так и не озвученное признание. Я тоже. Где-то наверху щёлкает механизм — автоматическое освещение гаснет на пару секунд. Напоминание: даже волшебству нужно знать меру. Магия на мгновение теряется в обыденности, но тут же вспыхивает вновь, вместе с включившимся светом. Взгляды устремлены друг к другу, а отпустить — уже не кажется возможным. Ни сейчас. Ни завтра. Никогда. Хёнджин чуть отстраняется — всего на несколько жалких сантиметров, но их хватает, чтобы Ноэль почувствовала нехватку чего-то родного. Она смотрит на него нежно — впитывая каждый миллиметр кожи, запоминая этот вечер на всю жизнь. Его голос. Его дыхание. Его глаза. Ладонь ложится на тяжело вздымающуюся грудь, и Ноэль чувствует, как его волнение затихает — вместе с её касанием всё в мире становится немного спокойнее. Будто после шторма. Как после долгого пути, когда ты наконец-то оказываешься дома. — Нам пора, — тихо говорит Хёнджин. — Уже? — шепчет Ноэль. — Мы можем вернуться, если захочешь, — он заправляет прядь волос за ухо. Ноэль перехватывает его руку, удерживая за запястье, и прохладной щекой прислоняется к тёплой ладони. — Но всё уже будет не так… — в ней играет какое-то детское чувство, давно забытое, но вдруг проснувшееся, почувствовав себя в безопасности. Как упрямое «не хочу уходить» с детской площадки, даже если уже стемнело и мама зовёт домой. Потому что слишком хорошо. Потому что сказка ещё не доиграна. Хёнджин чуть склоняет голову набок, вглядываясь в её лицо. — Обещаю, будет лучше, — говорит он. — Просто… По-другому. Ноэль мотает головой. Не упрямо — растерянно. Как ребёнок, который до конца не понял, разрешили ли ему остаться ещё на пять минут. — А если я не хочу «по-другому»? — шепчет она. — Я хочу вот так. Сейчас. Навсегда. Он медленно улыбается — беззвучно, почти грустно. — Тогда просто запомни, как ты держишь меня сейчас, — он сильнее прижимает её ладонь к собственной груди и делает глубокий вдох. — А если забуду? — будто действительно боится, что однажды волшебство рассеется звёздной пылью под лучами рассветного солнца, что смывают сны. — Я напомню. Теми же пальцами, — он гладит её кожу тыльной стороной ладони, после чего подушечкой пальца проводит по приоткрытым губам. — Тем же поцелуем, — целует макушку. — Каждый день. Обещаю. И этого достаточно, чтобы успокоить монстров внутри — рядом с Хёнджином она неуязвима. Она больше не тонет и не задыхается. Рядом с Хёнджином она только начинает жить. На улицах почти пусто. Париж окутывает мягким светом вечерних фонарей. Они идут молча. Не потому что нечего сказать — а потому что всё уже было сказано. Ноэль держится за его руку. Иногда поскальзывается на мостовой — и Хёнджин сразу ловит её. Иногда она бросает на него быстрые взгляды, и они оба улыбаются — не смеясь, а будто узнавая друг друга заново. Он покупает розу у уличного торговца — выбирает самую красивую и оставляет неприлично большую сдачу, отчего Ноэль лишь качает головой. Она вдыхает аромат распустившихся лепестков, прикрыв веки. Её указательный палец неосознанно гладит тёмный стебель и задевает острую колючку. Кровь не появляется, но укол остаётся — будто напоминание: даже прекрасное может ранить. Особенно если тянешься слишком отчаянно. — Вкусно, — задумчиво тянет Ноэль, открывая глаза. Впереди двести ступенек — финальный аккорд сегодняшней прогулки. — Но?.. — Почему ты решил, что есть «но»? — озадаченно смотрит на него и вновь чуть не падает, споткнувшись о ступеньку. — По твоей интонации, Ноа. Ты даже не представляешь, насколько заметно, когда ты врёшь, — Хёнджин улыбается и обнимает девичью талию. — Просто твой запах мне нравится больше, — честно признаётся, вновь вдыхая аромат подаренной розы. — Но ты говорила, что я пахну розами, — искренне недоумевает Хёнджин, хмуря брови. — Да, но иначе, — посмотрев на него, как на глупого ребёнка, которому всё приходится объяснять, Ноэль продолжает: — В мире нет ничего, что сравнилось бы с этим, — она запрыгивает на следующую ступеньку и оборачивается, ловко обвивая руками мужскую шею. — Только ты. Её холодный нос щекочет шею, а губы — невесомо касаются ямочки прямо между ключицами. Как тогда — в их первую встречу на чёртовом сеульском вокзале. Но тогда их окружали лишь запреты и тревоги. Сегодня же… — Ай! — взвизгивает Ноэль в тот самый миг, когда её ноги отрываются от земли. Хёнджин ловко подхватывает её на руки, вынуждая прекратить пытку нежностью. — Джинни! — Если ты будешь смущать меня каждые пять ступеней — мы никогда не доберёмся домой, — укоризненно произносит Хёнджин и ускоряет шаг. — А я хочу поскорее снять с тебя это платье, — он кивает на чёрные бретельки на плечах Ноэль. — Хочу, чтобы ты тоже была розой. И он взлетает вверх, словно гравитация подчиняется лишь ему во всей вселенной. Толкает дверь небольшой мансардной квартиры — и тюль танцует под аккомпанемент ночного сквозняка, путаясь в его воздушных потоках. Комната встречает их полумраком и запахом ночного города, лёгкой сладостью оставленного на столе вина. С балкона доносится глухой, приглушённый гул полуночного Парижа — отдалённый звон посуды, далёкий смех, шелест листвы сквозь свет фонарей. Он кажется таким далёким и ненастоящим, будто город остался в другой жизни, а эта — новая — начинается здесь. Прямо сейчас. Ноэль смеётся тихо — больше от волнения — и в этот момент всё происходит само собой. Пальцы скользят по спине, бретелька платья падает с плеч, срывая с губ короткий вздох. Хёнджин касается её как художник — будто знает, где её тонкие границы, и просит у каждой разрешения. Поцелуи ложатся не на губы, а на ключицы, изгибы, внутреннюю сторону запястья — туда, где пульсирует не тело, а чувства. В воздухе смешиваются их запахи — роза и апельсин. Его и её. Тепло и свет. Они не торопятся. В этой ночи нет места спешке. Только плавные касания, будто мазки на холсте, и дыхание, которое всё чаще срывается в тишину. Тени скользят по стенам, будто сами наблюдают за тем, как растворяется одиночество. Лунный свет переливается на простынях, и по шелесту ткани, соскальзывающей на пол, становится ясно — ночь всё помнит. Когда Хёнджин ложится рядом, прижимая Ноэль к себе, она кладёт ладонь на его грудь — туда, где гулко бьётся самое честное. И больше ничего не нужно: только его кожа под её касаниями. Его дыхание в её волосах. И абсолютная тишина, в которой чувства наконец находят покой. — Ноа… Голос Хёнджина будто дрожит, и Ноэль приподнимается на локте, встречаясь со смущением на родном лице. — Джинни? Что такое? — волнение охватывает её до кончиков пальцев, и она аккуратно касается его щеки, мягко поглаживая подушечкой большого пальца. Он склоняет голову к её ладони, как будто ищет в этом прикосновении убежище. — Я люблю тебя, Ноа, — он смотрит серьёзно, будто его слова способны вызвать стихийное бедствие, природный коллапс, конец света. Но всё, что рушится в этот момент — это страх. Всё, что горит — это правда. Ноэль замирает. И на долю секунды кажется, что мир и вправду остановился, как будто Париж больше не дышит. Только она. Только он. Она не улыбается. Не смеётся. Не отводит взгляд. Просто наклоняется ближе и шепчет: — Я знаю, — дыханием щекочет чужую кожу. — Потому что тоже чувствую это… Каждой клеточкой тела. Но… Почему я, Джинни? На его губах расцветает нежная улыбка: — Потому что я выбрал любовь, Ноа. А ты — и есть любовь.