Мгновения

Двое сидящих за столиком ресторана в мерцающем блеске свечей до сих пор не переставали смотреть друг на друга, и мягкий, неяркий свет скрадывал всё остальное — весь мир. Наконец-то улыбка, не сходящая с её губ, не была омрачена страхом или печалью. Вот только… — Ир, хватит уже, в самом деле, — негромко произнёс Геннадий и, любуясь кольцом и обретённым статусом мужа, накрыл её ладонь своей, успокаивая. — Перестань думать об отделении, ну хоть на вечер. У нас, в конце концов, свадебный ужин. — И всё-то ты знаешь, о чём я думаю, — его жена фыркнула, но руки не отняла, а, напротив, прильнула к нему ближе. — Вот мы с тобой здесь сидим сейчас, а там в любую минуту может что-нибудь произойти, и не только проверка. А мы ничего не узнаем, потому что Ирина Фёдоровна и так считает себя виноватой, что мы сегодня приехали. — Егорова, перестань быть начальницей, — он попытался сказать это самым что ни на есть убедительным тоном. — Лучше посвяти вечер своему мужу. — Ты сколько раз это уже сказал? — рассмеялась она, кажется, на мгновение позабыв обо всех тревогах на свете. — А я каждый день теперь буду тебе говорить: я твой муж, — он, оставив бокал опустевшим, вдруг приник губами к её руке, той, что всё ещё не отпустил, и поцеловал: раз, другой. — Ты представить не можешь, как мне это нравится. Она светилась; украдкой погладила по щеке — это стоило всех бесконечных ночей и дней переживаний, бессилия, слёз, страхов, каждой ужасной минуты. — Ир, потанцуем? — он наконец оторвался от её ладони, только чтобы вновь взять её и повести за собой. И его жена даже не спорила — просто шагнула, найдя в нём опору, расправив подол своего удивительно нежного платья, безмолвно склонив голову к его плечу — точно так, как когда он вернулся, когда они танцевали там, в парке, под звуки мелодии старых воспоминаний. Но в это мгновение она больше не была ни потерянной, ни разбитой, а он больше ни секунды не медлил, чтобы ещё раз сказать ей: — Я люблю тебя, — почти неслышно, прижавшись щекой к волосам. — Спасибо тебе большое, Ген, — вдруг прошептала она с какой-то горечью, и он осторожно коснулся её лица, поднимая его, ловя взгляд. — За ужин? За танец? — впрочем, он очень ясно предчувствовал, что направление её мыслей было совершенно другим. — За то, что… — Не выбросил на помойку, я помню, — он всё же имел наглость её прервать, и улыбка, скользнувшая по её губам и погасшая, была слабой, совсем как дни, месяцы назад, когда у неё и не могло быть иной. — Как тебе только в голову пришло так обо мне подумать. — Я думаю, что я самая счастливая жена на свете, — в её глазах, невероятно глубоких, глядящих куда-то в душу, стояли слёзы. — Но вот девушкой твоей, как сказал Лёша, я была… — Неужели несчастной? — он вновь улыбнулся, но через секунду оставил шутливый тон. Как ни странно, но за столько месяцев после воссоединения они никогда толком не говорили о прошлом, и всё это было болезненным, как незажившая рана, но не могло просто исчезнуть. — Непростой, — покачала она головой, — и совсем не такой терпеливой. Тогда не сумевшей… — Не надо, Ир, — он коснулся губами её волос. — Моей вины в этом гораздо больше, но, видишь, мы снова друг к другу пришли. Это значит — судьба? — он опять заглянул ей в глаза, ища в них прежнего радостного сияния. Что-то следовало навсегда оставить позади. Он о многом не мог загадать наперёд, но уверен был, что по своей воле ни за что больше не поступит так по-идиотски — неважно, что вновь завладеет его мыслями, что сдавит сердце. Она ведь и есть его сердце. — Нет, это значит, что я тебя люблю, — она неожиданно вернула признание, и глаза наконец заблестели искрящейся хитростью — он всегда угадывал в них этот блеск. — И так сильно, что снова и снова прощаю, куда бы ты от меня ни сбегал. Что ж, на это он только качнул головой, смеясь: его жена только что его поддела, беззлобно и весело, и чего ещё можно было желать? Они продолжали покачиваться в этом медленном танце, не видя, не чувствуя, что происходит вокруг. — Зато я гораздо чаще говорю тебе, что люблю, — но он всё же нашёлся с аргументом, — по крайней мере, за последние тридцать лет. — А это неважно, потому что я люблю тебя дольше, — его Ира просто не была бы собой, не продолжи с азартом и столь удивительный спор. — Идём, музыка кончилась. Она сама потянула его назад, пусть без костыля идя медленно, очень неровно, но всё-таки обретая уверенность с каждым своим шагом — и находя силы в его руках. Он не мог оторвать от неё глаз — в который раз за этот день. На руке, что сжимала его собственную, невероятно красиво смотрелось кольцо — то самое, которое он с волнением вручил ей ещё перед операцией. — Давай за нас, Ириш, — чуть погодя он наполнил бокалы. — За то, что мы всё-таки сделали это — подумать только, спустя тридцать… Тридцать ли? Он, наверное, лишь теперь понял, что то самое неоднократно им сказанное «тридцать лет» на самом деле звучало ещё не год и не два назад, а сейчас выходило… совсем уж пугающе, если честно. — Тридцать пять лет, Ген, чего замолчал? — ну конечно, она уловила его оглушительное осознание. Правда, и в её усмешке послышалась толика похожего ошеломления. — Когда ты уехал, тебе двадцать пять было, сейчас уже шестьдесят, — и добила подсчётами. Он не сразу нашёл слова — но в её взгляде не было ни осуждения, ни сожаления, ни даже грусти. Наверное, после всего, что с ними было, они оба очень хорошо научились ценить то, что имели теперь, — особенно если оно было чем-то прекрасным. А потому вместо переосмысления величины пропасти лет между его первым предложением и состоявшейся свадьбой Геннадий просто продолжил их спор, последнее слово в котором почему-то до сих пор оставалось за его женой, а не за ним: — Но ведь именно я, Егорова, первым в тебя влюбился, — её глаза только в изумлении распахнулись, и он в бесконечный раз утонул в них, живых, смеющихся, сейчас очень стремительно ищущих что-то, что быстро вернуло бы им столь внезапно утерянное преимущество. Он с нетерпением ждал, когда снова окажется побеждённым.