Мгновения

Этот день не кончался — как всякий тяжёлый, ужасный день, бьющий наотмашь и жалящий клочьями снега. Она очень хорошо знала чувство, когда завтра не наступает — и всё застывает, и ты застываешь лишь тенью себя самой. Потому что она была в этом пустом, безнадёжном, бессмысленном состоянии ещё сегодня, когда неподвижно и в оцепенении летела вниз со страшной скоростью и не могла спастись. Потому что она была в этом состоянии гораздо дольше, прикованная к ненавистной коляске, прикованная к вечной жалости, неполноценности и беспомощности, потому что надежды стремительно таяли, как бы её ни пытались утешить. Пускай она — не без чужого содействия — выбралась на асфальт, уезжая подальше от горки и глотая слёзы, пускай одиночество было развеяно, пусть он вернулся к ней раньше, чем она ждала, но глобально её обездвиженность не прекращалась, и этот день тоже не двигался, так и застыв сгустком паники, боли и холода. Брагина, раненого, привезли в Склиф. Гена правда пытался оставить её здесь и ехать один — но уж быть в отделении и контролировать происходящее она ещё могла, и к тому же хотелось… хоть как-то помочь, даже если она ничего не могла сделать. Это ранение в самый разгар торжества было глупо, невообразимо и глупо. А может быть, они и правда притягивали к себе все несчастья? — Всё будет хорошо, — он сжал её руку в своей ещё там, по дороге, в машине. Она не могла отодвинуться и не могла прильнуть ближе, она не могла обвинить его в том, что он снова ей лжёт, не могла ему верить; она не могла спасти то, что осталось от нормальных отношений с Артёмом, она понимала, что портила жизнь человеку, который был рядом и обладал просто нечеловеческим запасом терпения. Она могла только сидеть и ждать, не находя в череде бесконечных часов и дней никакого покоя. Наконец Гена вернулся. Он сделал всё то, что должна была сделать она, будучи хоть на что-то пригодной, — но только она не была; он принёс ей хорошие вести — впервые за весь этот день она выдохнула с облегчением. Они могли возвращаться домой, попытаться забыть всё, что было, и просто уснуть — нет, вернее, уснёт только он, а она ещё долго не сможет сомкнуть глаз, не в силах избавиться от своих мыслей. Но он почему-то держался за сердце — и неудивительно после такого-то дня, но сейчас в её собственном что-то кольнуло. С ним всё хорошо, правда? Просто усталость, измученность, ничего больше. Она никогда, ни в какой момент времени не могла переносить его боль хладнокровно. Она потянулась бы, шагнула ближе, коснулась плеча, если только могла бы… Но он рухнул вниз — будто в приступе, будто теряя сознание, будто теряя все силы и новое сердце, которое с необратимостью замедлялось… и жуткий страх, тысячекратно затмивший недавний — разбиться самой, просто перехлестнул её. Она бросилась к нему навстречу. Она никогда не могла не держать его, если он падал, и только какая-то невидимая стена всё же остановила её от второго почти совершённого шага. Он пошевелился, поднялся, он… правда был в полном порядке… их взгляды на долю мгновения встретились. Она в немом изумлении опустила глаза вниз. Её… её первый шаг уже случился — она не имела понятия, как, и она не могла повторить его, она, как прежде, не чувствовала ничего… Она тихо упала назад, в кресло. Она боялась подумать о том, что случилось секунду назад; лишь, как будто в замедленной съёмке, могла смотреть, как родные глаза наполнялись теплом и любовью. Он что-то ей говорил — мягким шёпотом, снова и снова касаясь её ног, и пусть она была бессильна узнать эти прикосновения. Он убеждал её в том, что она почти встала, что сделала это сама, он без слов уверял, что всё сбудется, и вдруг она со всей ясностью поняла, почему весь мир вокруг пришёл в движение, почему она обрела силы, которые давно кончились, и совершенно забыла о том, с чем пыталась смириться последние месяцы. — Ты просто споткнулся, — сказала она, потерявшись в его глазах. «Просто я так боюсь потерять тебя». Она очень боялась загадывать. Это могло ничего не значить, она сейчас даже не помнила, как это произошло, но она очень хорошо помнила, что почувствовала, и, наверное, этот ещё до конца не прошедший страх, страх за него, смог придать ей уверенности, чтобы пообещать: — Ещё раз так упадёшь — подойду и убью, — нет, она не могла перестать на него смотреть. Она никогда не могла не смотреть на него, если только могла его видеть. — Да я готов по десять раз на дню падать, чтобы ты поднималась, — его голос немного дрожал; в его голосе соединились улыбка, вся нежность признания и что-то очень неровное, хрупкое, будто он тоже боялся поверить — но верил всем сердцем. Склонившись, едва ощутимо коснулся губами её руки, а потом так и застыл, вдруг прижался к ней, будто ничего больше не было важно. — Вставай, — она провела по его волосам в неуверенной ласке. Наверное, что-то менялось. Наверное, этот день медленно перетекал в другой; она всё ещё не могла двигаться, всё было прежним, но… Если только он упадёт снова — она знала, что будет с ним, чего бы это ни стоило, даже если придётся и самой утратить последнюю точку опоры. Она впервые за всё это время прижалась к его груди на грани сна и реальности; глаза закрылись под мерный, едва-едва слышимый стук, и она продолжала ловить его, пока всё, что она могла чувствовать, не исчезло. Она уже не могла знать, что в этот раз он был тем, кто, не в силах уснуть, то терялся в скоплении страхов, то не отрываясь смотрел на неё. В тишину сквозь окно проникал рассвет.