Мгновения

И спустя время, даже когда миновала опасность, когда сошёл лёд и уже уходила весна, сердце не могло биться легко и беспечно, как если бы и не несло бесконечных волнений, одной на двоих веры — пусть это кончилось. Даже теперь иной раз приходилось искать её взглядом и звать, если только она была не на виду, просыпаться с тревожным и тянущим чувством, когда она вставала раньше, звонить, если их смены не совпадали и кто-то был дома один. Он боялся, наверное, без оснований и глупо, но только едва ли мог остановить этот страх, а она — будто видела его насквозь и спешила уверить, откликнуться, разубедить. Я здесь, слышалось в прикосновениях и разливалось спокойствием, уже никогда не абсолютным, но в эту секунду — достаточным. Ира едва позволяла себе помогать, сама ловко справлялась с одним костылём, непрестанно ворчала, когда ощущала излишек заботы, и он, сколько мог, давал ей эту самостоятельность, но когда было физически необходимо увидеть её — это считывалось между строк. В голове то и дело крутились остатки кошмаров, дыхание перекрывало, он мог не остаться в реальности — было так просто увидеть её неживой, без сознания, только уже не проснувшейся. Он опоздал бы сказать ей так много, остаться с ней по-настоящему, он опоздал бы её защитить, и тогда его жизнь в один миг потеряла бы смысл, он уверен был. Её могли не спасти, её травма могла быть смертельной, её сердце могло не выдержать, он мог узнать лишь постфактум, не в силах хоть что-нибудь сделать. Эти навязчивые и цикличные образы уходили не сразу — он должен был её найти и услышать… — Не бойся, — однажды она разбудила его среди ночи, почувствовав это его состояние. Он развернулся, проснулся, привычно обнял её; туман рассеивался, сердце билось не так оглушительно, но этот страх никуда не девался. Так странно: волна окончательного осознания вдруг накрыла теперь, когда даже последствия этой аварии почти исчезли, а тот день и вовсе существовал в памяти только ужасным звонком. — Ген? — Прости, — он коснулся губами её плеча и поймал взгляд. Но они ничего больше не говорили — не нужно было ничего говорить, она только прижалась теснее, как будто ей передалось то, что он сам так пытался прогнать. Вокруг было темно, он едва видел её лицо, и, наверное, стоило в это поверить: сейчас, здесь, все эти иллюзии просто абсурдны; наутро они вновь отправятся в Склиф, он чуть позже, вернутся уже вдвоём, всё будет так, как и прежде. Клонило в сон, и в этот раз легко было забыть обо всём… …он почувствовал что-то неладное, когда направился к главному входу. Внутри было шумно, и переполох будто бы разносился сквозь стены; сновали какие-то люди, возможно, опять привезли что-то массовое, он решил непременно спросить Иру, что тут случилось, как только… Но их отделение было в руинах. Буквально: вокруг камни, и измельчённое в крошку стекло, и машина, практически въехавшая в стойку для регистрации. Люди в форме, обломки, сотрудники и пациенты среди них — какой-то один нескончаемый хаос, но вместе с тем никаких криков и раненых — значит, всё произошло не сейчас, а какое-то время назад, только Ира ему не звонила… Он ясно запомнил момент, когда сердце сдавило едва ли не с такой же силой, как в тот день аварии. Если она оказалась на том самом месте, куда врезался наверняка вусмерть пьяный водитель, стояла на той траектории, где он проехал, могла ли она уклониться, успеть отскочить — с костылём, после травмы? Могло ли её задеть? Её сейчас нигде не было видно. Тот страх, что и не исчезал, стал единственным чувством и мыслью и заглушил всё остальное. В глазах, вероятно, читалась огромная паника. Он закричал её имя, но только никто не ответил, и он устремился к её кабинету, почти перейдя на бег, просто цепляясь за тающий шанс, что, возможно, она в тот момент оставалась внутри, что сейчас он увидит её невредимой. Он звал её снова и снова — сейчас было не до того, чтобы видеть кошмарные образы, но он не знал, как избавиться от раздирающей пустоты и дурного предчувствия. Он её звал — кабинет был закрыт, сколько он ни ломился, она была где-то не здесь, может статься, в операционной, но как хирург или, возможно, как… Он огляделся, гадая, куда теперь должен идти. В голове, в сердце что-то стучало — он не мог понять. Вероятно, он должен был с кем-то связаться, так будет быстрее найти её… — Гена? Она была здесь. Прямо в это мгновение вышла из лифта, походка была абсолютно обычной, она опиралась на свой костыль и удивилась, увидев его перед запертой дверью, но спустя секунду во взгляде зажглось понимание; он подошёл к ней в каких-то два шага, она обняла его, нет, они оба друг друга обняли, и чьё-то, его ли, её, сердце только теперь обретало какой-то ритм вместо сплошных, беспрерывных ударов. Он больше не думал об этой аварии и ни о ком, кто мог в ней пострадать, даже если такое и не было правильным для врача и человека. Она была здесь. — Как же я за тебя испугался… — признался куда-то ей в волосы, голос дрожал. Он прижал её ближе, сильнее, боясь возвращаться к тем мыслям, что с ней могло что-то случиться. С нежностью такой силы, которую не смог бы выразить, провёл по её щеке, не отводя глаз, когда она чуть отстранилась. На долю секунды его лоб облегчённо-бессильно склонился к её. — Ну ты глупый, что ли? Чего пугаешься? — она не переставала за него держаться, хотя сейчас, спустя минуту, почти отпустила. Она говорила, что с ней всё в порядке, и он безраздельно ей верил, но всё равно просто не мог оторвать взгляда. — Ты нормально? — слова до сих пор плохо складывались в предложения, а дышать не удавалось; он должен был спросить об этом, пускай и предвидел ответ. Он надеялся, Ира вообще не ходила по этим завалам, но, зная её, это вряд ли могло бы исполниться. — Нормально, только костыль уронил, — он помог ей вернуть поневоле утраченную опору. От лифта и до кабинета они дошли уже вдвоём — теперь, удостоверившись в главном, он сосредоточился и на другом, отмечая, насколько чудовищным, невероятным оно было по своей сути. Он полуосознанно гладил её по спине, понимая, что, может быть, и она тоже боялась не меньше, оторванная от него. Я здесь, на этот раз говорил ей он сам. Они вместе вернулись домой уже к ночи. Держась друг за друга немного сильнее обычного, не говоря о каких-то привычных вещах, будто что-то осталось невысказанным — или просто нельзя было перестать думать об этом. — Я должен был прийти с тобой, — тихо отметил он, забрав костыль, усадив её и помогая разуться. — Но ты же не мог знать, и я не могла, — она лишь прислонилась к стене и закрыла глаза. — Не накручивай себя, пожалуйста, всё хорошо. Главное, чтобы Иван Николаевич поправился, у него сейчас тяжёлое состояние. — Ир, — он сжал её ладони и, не поднимаясь, ещё раз коснулся щеки — как тогда, убеждаясь, что она реальна, жива, рядом. Всё обошлось. — Ир, я очень тебя люблю. Сквозь усталость и тяжесть невообразимого дня она всё же ему улыбнулась — как будто невольно, но очень тепло. Вновь устремлённые к нему глаза чуть блестели, и он притянул её в полуобъятие, а затем различил шёпот — признание ему в ответ. Наконец дышать стало немного легче. На сердце как будто распутался давящий узел. Он знал, что его страх уже никогда не исчезнет, но всё же теперь, пока прикосновение не разрывалось, ему с нею нечего было бояться. Я здесь, говорил он ей, это же слышал — так ясно в безмолвии взглядов. Я здесь.