Мгновения

— Давай потанцуем, Егорова? Несколько десятилетий назад они шли по любимому парку — когда-то в нём и начались их свидания. Вот они снова гуляли здесь, больше не робко — привычно прижавшись друг к другу, и Гена рассказывал что-то о новом приятеле, с которым вместе работал. Она улыбалась: пускай у них не получилось быть рядом, бок о бок, пускай иной раз они виделись лишь после смен, оба крайне уставшие, оба — уже не студенты, но то, что они без пяти минут муж и жена, — вот что больше всего придавало им сил. В это всё ещё было непросто поверить, когда Гена был несерьёзным — таким, как сейчас. Ну какой ещё танец? Хотя она так ясно помнила, как они с ним танцевали впервые. Парк Горького, праздничный вальс, шум и смех — и они, убежавшие с пар, чтобы тоже вписаться в картину веселья и тоже кружиться до самого изнеможения. Гена смотрел на неё с восхищённым смущением, не отпускал руку и беспрестанно тянул в самый центр, ускоряясь, ведя её следом за музыкой. Они встречались всего ничего — и ещё не пытались представить, что будет спустя годы, десятилетия, целую жизнь. — Ир, ты слышишь? — он взял её за руку, вырвав из воспоминаний. Теперь это будущее вовсе не было таким туманным: спустя пару месяцев они поженятся. Он сделал ей предложение — на пароходике, со всей торжественностью, — и она была счастлива, не находила слов, ошеломлённая, но была счастлива. Кто бы сказал, кто бы знал, что, впервые влюбившись, они не расстанутся и пронесут эти чувства сквозь годы студенчества… Чуть в отдалении звучала скрипка — и правда похоже на медленный танец, но… — Ген, прекрати, — она сопротивлялась неискренне, что он прекрасно знал. — Ну ты чего, прямо здесь, что ли? — Ирка, — он вдруг потянул её, и спустя миг они смогли увидеть, как музыкант играл среди куда-то летящих людей. Это был человек средних лет со слегка грустной, как будто солнце в тумане, улыбкой. Он не открывал глаз; мелодия то замирала, то мягко звенела печалью и счастьем, взвиваясь ввысь и угасая. Ирина не сразу услышала, как её снова позвали: — Ты помнишь тот первый вальс несколько лет назад? У нас на свадьбе должно звучать что-то похожее. — Да, Ген, я помню, — она всё смотрела, как человек падал, взлетал, верил, ждал, уходил вместе с музыкой. — Так потанцуем? — теперь эта просьба окутала её теплом. Может быть, танцевать с Геной как-то само собой стало традицией. Разве она была в силах ему отказать? Они двигались тихо, неспешно, как будто в замедленной съёмке; вокруг них и скрипки, как прежде, мелькали случайные лица. Они не сводили друг с друга глаз, будто учась говорить только взглядами. Она склонилась, прижалась к его плечу — и улыбалась, и вопреки тоске на самом дне этой музыки слышала чистую радость волнения. Она склонилась, прижалась к его плечу — так и застыла, затихла, как будто уснула, впервые за долгое время найдя в своём сердце спокойствие. Тридцать пять лет спустя танец родился из воспоминаний, опять повторился, хотя этой музыки и этого человека уже давно не было; их и самих давно не было. А в голове почему-то играл вальс, случившийся точно такой же весной. Гена вновь пригласил её — в шутку ли или всерьёз, но пытаясь шагнуть ей навстречу. Пытаясь заверить, что нужно надеяться — и всё ужасное кончится. Теперь они танцевали о горечи и сожалении, о невозможной усталости, о невесомой заботе и близости, о возвращении — и о прощении. Она давно уже его простила и знала, что тоже была виновата; она только благодарила его, что он взял и приехал к ней по её слову, хотя на душе было столько несказанного, что и мысли сбивались и путались. «Не отпускай меня и никогда больше не уходи».

«Подожди, пока я опять стану

нормальной, и не смотри, не замечай,

в каком я нахожусь состоянии».

«Пообещай, что мы справимся».

«Ты мне так дорог, всегда был и будешь».

«Спасибо тебе». Этот танец ничуть, ни секундой, ни жестом, как те, что вдруг вспыхнули в памяти, не говорил о любви. Ей казалось, она была просто не в силах найти в себе такое чувство, её постоянно преследовала эта смерть, она только держалась за что-то родное и близкое, и та мелодия неуловимо играла в сознании. Он пригласил её на этот танец безмолвно сказать о том, для чего было не подобрать слов; он едва обнимал её, чувствуя тень её слабой улыбки. — Геннадий Ильич, — а спустя полтора года что-то внутри подтолкнуло её это сделать, и, пусть это был совершенно не парк, пусть вокруг то и дело сновали коллеги, медсёстры, начальство, ей так захотелось поймать этот миг, успокоить теперь уже мужа, унять беспокойство, которым он весь был охвачен. — Я бы хотела пригласить вас на танец, — она подала ему руку. Она в первый раз пригласила его, да ещё посреди кабинета, — и он так смешно растерялся, что ей пришлось пару раз всё повторить. Им не нужно было никакой атмосферы и сопровождения — они прекрасно всё помнили; сколько ещё было шуточных или исполненных нежности танцев со времени его приезда… Когда она встала, когда он водил её за руку — счастья вокруг можно было коснуться, и вот он держал её, мягко раскачивая там, в палате, притягивая чьи-то взгляды. Она всё смотрела на блеск своего кольца — не удержалась и снова надела, а он, удивлённый и тронутый, поцеловал её руку… Когда они ужинали в ресторане — она в своём свадебном платье, он в официальном костюме, — и в этот раз их танец длился, пока приглушённая музыка совсем не стихла. Они танцевали, сегодня признавшись — и вновь признаваясь в том, что ощущалось внутри необъятной горячей волной и биением родного сердца… Когда она выбросила свой костыль окончательно — или, вернее сказать, просто спрятала, Гена не дал ей от него избавиться, — он танцевал с ней в квартире, лишь пару секунд, но не сдерживая ликования, не прекращая смотреть на неё с тихой гордостью… Когда они наконец-то остались одни, без коллег, без детей, без Лиловых и Гамлетов, и в ресторанчике на берегу моря играло что-то похожее на звонкий ветер и шумный, весёлый прибой… Но она лишь теперь поняла, что её всегда только вели за собой, и мгновенно исправилась: ведь каждый танец был для неё чем-то особенным, правда? Ей стоило дать это знать — и, конечно, ей стоило проявить эту заботу в ответ, когда муж в ней нуждался, когда на него вдруг свалился и гость из далёкого прошлого с плохой историей, и аттестация с сотнями этих дурацких (она это полностью признавала) вопросов. Они танцевали о том, что всегда будут рядом. Конечно, он всё-таки понял её, он держал её за руку, он перестал думать о результатах экзамена — а она думала о своём сыне, который, похоже, утратил способность хоть что-то к ней по-настоящему чувствовать. Неотболевшее вместе с бесплотной надеждой, что тот вдруг очнётся, всегда, словно шрам, оставались на сердце, но на душе было как никогда тепло. Поцелуй тронул её руку. Их очень скоро прервали, но он снова мягко коснулся губами её руки, бросив ей почти загадочный взгляд, предвкушающий прекрасный вечер; она сама тоже ответила взглядом намёка и чувственного обещания, взглядом-преддверием их поцелуя и, может быть… Он, разумеется, тотчас же это считал, и она рассмеялась его жесту. Танец ещё словно бы продолжался в сознании, даже когда она опять осталась в своём кабинете одна (за последнее время она, если честно, привыкла делить его с одним своим подчинённым). Она загадала, что как-нибудь снова его пригласит, обязательно. И он подхватит мгновенный порыв — непременно. О чём бы она ни тревожилась, всякий раз танцуя с Геной, она никогда не могла оступиться.