Мгновения

Ирина бесшумно, как мышка, скользнула в дверь собственного кабинета — и тотчас же забалансировала, словно канатоходец, шагнувший вперёд, но утративший точку опоры. Ещё бы немного, и эта огромная кипа бумаг просто рухнула бы, рассыпаясь из рук с нежелательным шумом. Но ей удалось удержать её — и удержаться, и пусть в позвоночнике что-то кольнуло. Вот так. Пусть он спит, а она осторожно и тихо окажется рядом. Усталость склонила его в этот сон, хотя он обещал, что дождётся, но так даже к лучшему: пусть он проснётся сам, не потревоженный грохотом и голосами. Она засмотрелась на мужа, поймав себя на этой мысли спустя пять ли, десять, пятнадцать минут — не считала. Специфика их отделения предполагала, что им не до отдыха и не до сна: если не катастрофа, то очередной сложный случай, а если не круговорот операций, то смена начальника или Фаина с порывом вломиться без стука… Мгновение в полном спокойствии и тишине — просто чудо. Она прекратила попытки смотреть на отчёт и пытаться его дописать, и, тогда как экран ноутбука горел совершенно не нужной сейчас информацией о пациентах, она перестала быть завотделением — только женой, наблюдающей, как его хмурость уходит, как он набирается сил. Хотя, честно сказать, в её должности был один очень существенный плюс: кабинет, где Геннадий Ильич прописался с концами, как только они поженились, и даже когда ей уже не нужна была его забота в любую минуту — привычка быть вместе, когда только это возможно, давно поглотила обоих. Он перевернулся. Проснулся? Она замерла, но вокруг оставалось по-прежнему тихо, дыхание было таким же размеренным, ровным, как будто ему сейчас было удобно: в костюме, забравшись с ногами, свернувшись — вот так здесь лежать. Может быть, он был слишком измотан; им стоило взять выходной и покинуть Склиф хоть ненадолго. Им стоило вдохнуть свободнее, пока не грянуло что-то невообразимое, а уж в последнем она никогда ещё не сомневалась. Она очень хорошо помнила, что это он, только он охранял её сон там, в палате, когда всё пропало, разрушилось, или когда она слушала голос, читающий ей сквозь туман полудрёмы. Она знала, что это он смотрел, как она спит, обессиленная от попыток казаться всем сильной, не чувствуя ног, или просто лежит в темноте, бесконечно разглядывая потолок, ища там своё очень неясное будущее. Он ночами и днями был рядом — и вряд достаточно сам отдыхал, когда снова и снова следил за ней, а она вряд ли была в силах ответить тем же, всегда оставаясь в какой-то прострации, среди своих жутких, безостановочных мыслей. Но эти сны давно исчезли; ей иногда снились кошмары, она не могла никуда от них деться, но Гена был рядом в любую минуту — и только присутствия было достаточно, чтобы не дать ей остаться в них. Она тогда не сводила глаз с его лица — и сама засыпала опять, успокоившись, и до утра больше не ощущала забытого страха. Однажды она вдруг очнулась от прикосновений — он гладил её по щеке с отстранённой улыбкой, как будто на этот раз сам вырывался из плена чего-то, о чём она даже боялась подумать, и осознавал, что в реальности с ней всё в порядке. Он спал — и она научилась быть частью такой тишины, когда звуки почти исчезали. Она уже знала, что он провёл три непростых операции, что с пациентами всё хорошо, что он переоделся, но глаза закрылись, пока она бегала по отделению, искала Брагина и узнавала о новом начальстве. Он спал, а она наблюдала за ним — и поймала себя на предчувствии, что ещё пару секунд — и всё снова завертится, разве бывает иначе? Она обязательно встретится с этим Полонским, коль скоро он здесь раньше срока и точно вот-вот её вызовет. Где-то снаружи опять и опять раздавались шаги. Правда, Гена ещё не проснулся — но вот шаги сменились грохотом (она совсем не хотела знать, что там случилось, а только вздохнула в бессилии и раздражении). Вот, её муж уже вздрогнул и стал шевелиться, а сон был утрачен. Она с осторожностью приподнялась, оперевшись на стол, и прошла к Гене, присела рядом, ловя себя на ощущении, будто они дома, наедине, а не в Склифе. — Геннадий Ильич, просыпайтесь, — она потрепала рукой его волосы в привычной ласке. Он тотчас моргнул, он открыл глаза и огляделся, стараясь понять, что случилось и как он очнулся в таком положении. — О, Ир, — поймал ладонь, поцеловал, посмотрел на неё прояснившимся взглядом, — а почему ты меня не разбудила? — Потому что у тебя была ночная смена, — она улыбнулась, не в силах забрать руку, — и ты устал, я же вижу. — Тогда почему ты меня разбудила? — спросил он уже другим голосом. — Лучше бы рядом легла. — В другой жизни, — она только фыркнула. — Наш новый главный внезапно приехал, поэтому я остаюсь его ждать. А ты спи, сколько хочешь, — её давно не беспокоило, что это кто-то заметит: заметили все — иной раз даже сразу искали Кривицкого здесь, в кабинете, и не ошибались. — Да нет уж, — он всё же поднялся, поправил пиджак, и она встала следом за ним. — Ну а кто этот главный-то? Она ответила; так их спокойствие кончилось в одну секунду — она даже не удивилась, поскольку так ясно всё это предвидела. Вот, никогда, никогда нельзя было надеяться, что происшествий не будет и что к тебе вдруг не придёт старый «друг», одно имя которого вызовет бурю эмоций… Конечно, они с этим справятся — она давно это знала. И всё-таки пару мгновений назад в тишине не мешать его сну — вот куда ей хотелось бы снова вернуться…