Мгновения

Сон не шёл. Гена спал здесь, под боком, едва склонив голову к её плечу; лишь подайся вперёд — он обнимет, почувствует, что ты тревожишься, даже вот так неосознанно. Ей так хотелось уснуть рядом с ним — и забыть, отпустить, чтобы утром опять стало легче, но слёзы стояли в глазах, в горле, в сердце; она не дышала, боясь не сдержаться. Всё в этой квартире, куда бы она ни пыталась себя деть, не переставало болезненно напоминать ей… — Больсая фатира, — Артём улыбался, смешно и беззубо, когда они с Павловым о чём-то спорили. Спрятался сзади дивана, потом пробежал мимо кухни и расхохотался, подняв топот… — Тёма! — но оклик не был услышан, и ей пришлось его ловить, пока он, как когда-то, не сунул свой нос в морозильник. Ну что за несносный ребёнок… — Артём! — вторил отцовский голос в не слишком удачной попытке быть грозным. — Кота-то не трогай за хвост… — Он теперь его за уши дёргает. Очень хороший совет, Коль, спасибо, — Ирина в конце концов лишь закатила глаза, когда муж извиняясь и весело клюнул её в щёку. — За уси! — И за усы, да, сынок? — но она была просто бессильна казаться серьёзной, когда эти трое, включая пушистого члена семьи, вновь и вновь заставляли её улыбаться. Ничто не могло длиться вечно, но этот миг очень хотелось запомнить, оставить, забрать себе, как фотографию, детский рисунок, где солнце растёт из горшка на окне, кот зелёный, а мама с тремя головами… Она поднялась, не дыша, вытирая ладонями мокрые щёки, стараясь вдохнуть, но… пока ещё не получалось. Он спал — слава богу, она не могла отнимать у него эти считанные часы покоя, она не могла волновать его по пустякам — никогда после тех страшных дней ещё год назад. Нет, это только её слёзы, только её бесконечная боль. Её снова трясло — уже третью ночь после того, как Артём написал ей ещё одну слёзную просьбу «решить вопрос миром, помочь семье, любимой внучке и перестать ссориться, в конце концов». А в гостиной шёл дождь. Их тогда затопили соседи, и Тёмка ловил эти капли по стенам, искал эти лужи, пока она просила Павлова сделать хоть что-то — но всё пришлось делать самой. — Мама, море в фатире, — он дёргал её за рукав. А она лишь хотела спокойствия, она впервые за долгое время столкнулась со смертью так страшно и близко — ведь это была её собственная операция, это она была главной, а не наблюдающей, не ассистентом. И весь этот день она правда не знала, ошиблась ли — или его нельзя было спасти. Пока была с Артёмом — едва не отвыкла от дела своей жизни, от ужасающей необратимости в каждом дне, в каждой секунде. — Ир, ты чего? Плачешь? — и Павлов поймал её на этих мыслях. Она только вздрогнула и отстранилась: — Нет… В глаз просто что-то попало, — улыбка была неживой и мгновенно погасла. Наверное, он это понял — не мог не понять, не заметить её состояния… — Ну вот и ладно, — он хлопнул себя по коленям; решительным шагом направился в спальню. В груди что-то больно кольнуло. — Ты договорился? — и голос её не дрожал, пускай это и стоило ей всех оставшихся сил. — О чём? Да с ними проще судиться, Ир, ты туда лучше не лезь, — он, похоже, умыл руки. Дождь между тем и не думал заканчиваться, и один Артём всё беззаботно смеялся, кружился под ним. Этот кошмарный день словно бы пошёл трещинами, этот день был испорчен, как их выходные, как их ремонт, как их… Нет, дождь в квартире был только в её голове, а ещё барабанил в окно — этот дождь тоже не был реальным. Она, до предела устав и не зная, когда это кончится, спрятала лицо в ладонях. Пусть Гена её не услышит, пусть он никогда не узнает, пусть это вернётся к ней только ещё одной бессонной ночью… — Артём, сын, ты где ночевал? — Что такое, мам? Я уже взрослый, — он поцеловал её в щёку, но только ещё больше заторопился. Куда он, скажите на милость, с утра в воскресенье… — А наша квартира тебя уже не привлекает, — она утверждала, не спрашивала. — Ты же знаешь, — он выдохнул, вынужденный задержаться, — я был у друзей. Вот и папы сегодня нет, ты же его не отчитываешь, — он нечаянно задел больное: да, Коля и правда стал разве что не ночевать на работе. Она понимала, конечно, она понимала, по молодости и сама очень часто работала ночью, но… просто сейчас, когда сын так внезапно стал «я-уже-взрослым», она оставалась одна — даже кот давно умер от старости и больше не составлял ей компании. — Но ты мой сын, — мимоходом поправив шарф, закутав шею, она не могла не сказать это, — и я волнуюсь. — А ты не волнуйся, — ответил он с лёгкой насмешкой, как будто услышал какую-то глупость. — Пока, мам, — дверь в ту же секунду захлопнулась. Дверь тихо скрипнула — и она тотчас скользнула вперёд, к ванной, тотчас же включила воду, пытаясь смыть с глаз, с лица каждую мысль — до сих пор продолжая дрожать. А здесь, в ванной, Артём, ещё маленький… Нет, она так не могла. Он сказал ей: Агнешка мечтает жить в доме, «большом-пребольшом доме» — бабушка может помочь подарить его… Только они никогда не общались, не виделись даже по Скайпу: Агнешка была совсем маленькой, чтобы хоть что-то запомнить, поэтому бабушка существовала лишь на фотографиях — но от неё уже очень хотели потребовать этот подарок. Полсердца. Полсердца, которые больше не бились, фатиру, которая очень стремительно переставала быть домом — увидевшая слишком много исчезнувших из её жизни людей. Но она бы всё выдержала, всё прошла бы, пока знала, что её любят — что сын её любит. Теперь, с болью глядя назад, она осознавала, что лишь пребывала в иллюзии, когда доказывала это Гене — и тут, и, похоже, в вопросе с квартирой он был сотню раз прав… — О, вот ты где, Ир, — он вошёл вслед за ней — в ту же дверь, что вела к ванной из коридора. Он шёл за ней весь этот путь, он искал её. Она безмолвно прижалась к его плечу, и её тут же обняли, почувствовав, что ей сейчас нужно. — Ир, тебе больно? Спина? Не молчи. — Нет, кошмар… Кошмар просто приснился, — она обошлась полуправдой: хотя не сомкнула глаз, но её мысли и были кошмаром страшнее удара, страшнее аварии. — Всё уже в прошлом, — а он сейчас думал об этом. Она не хотела тревожить его тем открытием, что у неё теперь много кошмаров, прильнула ещё ближе и ничего больше не говорила. Она обязательно скажет — как только найдёт в себе силы, как только решится, как только наступит рассвет. Она сделает этот подарок — фатиру, она совершенно не знает, как выдержит суд, как посмотрит в его глаза, как он посмотрит в ответ — и как не перестанет ждать этой победы. Как скажет ей, что никогда не хотел обижать её, просто заботится о своих близких, и как она будет молчать, как не спросит, когда же они двое стали такими чужими… — Я рядом, — шептал родной голос. — С тобой всё в порядке. Я рядом. Ей вдруг на мгновение стало теплее, но это тепло очень быстро рассеялось: во всей квартире стоял зимний холод — как будто шёл медленный и повергающий в оцепенение снег…