Мгновения

Больно. Что-то сломалось, внутри, в спине, что-то… в глазах темно… Пошевелиться, подняться — не… не получается. Больно, неправильно, словно… А ноги не двигаются. Ничего, всё, что ниже спины… ничего. Будто самый ужасный кошмар повторился. В груди закололо, дыхание сбилось, а перед глазами совсем поплыло. Не пугаться. Собраться, держаться, не… Что сейчас может помочь? Кто поднимет её, кто найдёт её, если она разобьётся? Один человек, одно имя, одно только слово — ей больно, ей сложно позвать его. Ей сейчас нужно найти в себе силы… — Спина, — напряжённо, измученно. — Гене звоните… — сквозь панику, не своим голосом, тщетно пытаясь вдохнуть, успокоиться. — Гене… Как можно… быстрее, — ощупывая то, что стало бесчувственным. Всё повторялось, должно было снова случиться — она знала, помнила, она надеялась, что обойдётся, но разве кошмар, окружив и опутав тенями, мог просто рассеяться? — Я ног не чу… — задыхаясь. — Не чувствую… Он появился спустя полсекунды — она едва осознавала реальность, как будто была под наркозом, как будто спала, будто заново переживала тот ужас, она уже знала, чем всё теперь должно окончиться, знала, она знала, ей же сказали тогда на обследовании, ей сказали… — Ириш, как ты? — он снова был здесь, он всегда был здесь, но только что он мог… — Я ног не чувствую, — уже без страха, а лишь констатируя свою судьбу. Нет, она никогда больше не… она больше не встанет. До той операции, где ей вернули чувствительность, Брагин с Волошиным прямо сказали, что это — последняя, так что теперь не осталось спасений и шансов. Она это знала. Закрыла глаза, умоляя кого-то, чтоб всё оказалось ужаснейшим сном. Чтобы ей удалось сконцентрироваться и проснуться, проснуться, проснуться… Но всё продолжалось. Она потеряла последние силы, и Гена старался поднять её, но даже руки не двигались, она сейчас не могла ему ничем помочь. Всё сбывалось — её затаённые страхи и волны подчас подступающей боли, её память о прошлых днях беспросветной тоски и отчаяния. Может быть, ему вовсе не следовало поднимать её, может быть, всем было легче оставить её прямо здесь… — Не волнуйся, — пытался он приободрить её. — Быстрее, где вы там? Ей хотелось уснуть. Ей хотелось заплакать в его руках — и оставаться в них, больше не двигаться, никогда больше не двигаться. — Всё хорошо, — обещал он ей что-то, во что она не могла верить и что потеряла всего за секунду, но в этот раз — бесповоротно. Она знала. — Всё будет хорошо… Её везли — как когда-то. — Не переживай. Нет, она давно была спокойна — как труп, на душе так уж точно. Она знала, что ничего не получится. В прошлый раз была надежда — назло всему и вопреки всему слабо цветущая его молитвами и убеждениями, а сейчас её мозг посылал ей предчувствия и доказательства, ведь она помнила обо всех предупреждениях, рисках, она понимала, что шанс безвозвратно утрачен. Когда она встала, ей никогда в жизни нельзя было падать, особенно на спину. Но, может быть, это просто должно было произойти. Тихо лёжа внутри аппарата, она не кричала, не плакала — только гоняла свои обречённые мысли по кругу. А вскорости всё было кончено; Гена приблизился к ней, как когда-то, и даже заговорил что-то настолько же ласково: — Ты же моя умница. На КТ всё в порядке. А лучше бы ничего не было, Гена, в порядке, хотела она зло ответить. А лучше бы ты обнаружил проблему, тогда бы у нас появилась зацепка, хотя я не верю, что следом нашлось бы решение. — Правда? — не пряча язвительности, не имея на это ни сил, ни желания. — Никаких последствий от падения. — А почему же я тогда ног не чувствую? Он замолчал, враз утратив свою позитивность. Она не была с ним честна, и ей нужно было обо всём рассказать: что когда она осталась один на один с реабилитологом, когда она не справлялась с его упражнениями идеально, а под конец — вовсе никак не справлялась, когда он озвучил ей, что далеко не всё радужно, — тогда она промолчала, тогда перед Геной замяла, слегка приукрасила вместо того, чтобы набраться смелости и вернуть их к той проблеме, которой она так боялась. А Гена не знал, он не знал ни о чём, и поэтому он и не мог сейчас её спасти, а она не могла, не могла вот так ему признаться. Ведь это она виновата. Не только, не столько в падении, сколько в своём отношении и своём страхе, в стремлении отгородить его от постоянных волнений, в молчании — она молчала тогда и теперь. Как ей было сказать, что секунду назад они оба могли бы всё предотвратить, но сейчас момент точно упущен, а он обречён быть прикованным к ней и следить за ней днями, ночами, всю жизнь? Как ей было сказать, что она сама просто лишила их счастья? — А руку мою чувствуешь? — он коснулся её: она видела. — Нет. Санитаров зови, — было сложно смотреть на него, оставаться с ним наедине. Гена не уставал убеждать её, а она знала, что это бессмысленно; это был замкнутый круг. Отвратительный замкнутый круг. Он тихонько сжал её плечо; в глазах всё-таки горели слёзы — она знала про себя всё, но за них двоих ей сейчас было чудовищно больно. Теперь ей всегда будет больно.

***

— Ир… Ну почему ты не встаёшь? Он опять и опять всё пытался сказать ей, что нет никакого несчастья, проблемы, трагедии — что в её силах сейчас просто встать и пойти. Ну конечно. Её привезли точно в ту же палату, он в точности, как и когда-то, сидел с ней; она, если честно, смертельно устала от всех этих воспоминаний и ассоциаций. Тогда она думала: нет ничего, что страшнее самой неизвестности. Только теперь… — Не могу, Ген. Она просто не понимала, он чём он ей всё это время твердил. — Каждую секунду хочу хоть пальчиком пошевелить, у меня не получается, — голос дрожал. Здесь она была предельно искренна. А он как будто не слышал. — Тебе это кажется. — Это тебе кажется, — она не знала, какие ещё ей слова подобрать. Боль мешалась со злостью, попытки послушаться, снова попробовать — с горечью и безысходностью. — А я встать не могу. А тебе кажется, — она терпеть не могла легкомысленность в этих его словах. Да, пускай он и не знал всего, но и не мог вот так просто отмахиваться от её состояния… — Ну ты что, не понимаешь, что это чистой воды психосоматика? — он разговаривал с ней как с больной, только по другой части. — Ещё психиатра мне позови, — не могла она не уколоть. Он как будто увяз в стадии отрицания, и они просто друг друга не слышали. — И позову. Он серьёзно, да? — Только попробуй без моего разрешения, — она пошла на попятную. Гена, напротив, как будто не выдержал, будто дошёл до предела казавшегося безграничным терпения: — Вот сейчас пойду и позову! Что ты… дуришь? — Это ты дуришь! — она вернула ему обвинение в собственной глупости. И он ушёл. Она только мгновение ещё смотрела на его размытый вдали, за стеклом, силуэт, а затем лишь бессильно упала назад, на подушку. Всё просто… разваливалось на глазах. Нет, конечно же, Гена останется с ней, снова станет держать её за руку и не разлюбит, уж в этом она не могла усомниться и будучи в худшем кошмаре, но эти их споры, когда он отказывался согласиться с ней, просто понять, поддержать, выбивали из сил. Может, это вернувшийся к ней бумеранг с того времени, когда она точно так же отказывалась понимать, что с ним что-то не то: пересадка ведь прошла успешно… Вернулись они уже вместе — естественно, с Брагиным. Она могла предсказать ход дальнейшей беседы, безрадостной и безуспешной. — Ой, боже мой, — она лишь спрятала лицо в ладонях. — Ирина Алексеевна, — начал тот, — давайте поговорим. — Зачем вы пришли? — к горлу опять подступил комок сильнейшего отчаяния и слёз. — Мне не о чем с вами разговаривать. — Почему вам кажется, что вы не можете встать? — тот, конечно, запел под шарманку её мужа. Кто-то здесь мог сделать самую малость — поверить ей? Это так трудно — признать, что всё кончено, если ты тысячи раз говорил это и пациентам, и родственникам? А сейчас и не требовалось ничего говорить, просто… просто смириться. — Мне не кажется, — она смотрела на них, не отнимая рук от лица. — Я действительно не могу встать. Гена глянул на Брагина, будто пытаясь сказать: ну вот видишь, но больше она не следила за ними, ей было не до того. Слёзы стояли в глазах, и теперь нужно было открыться, сказать весь тот ужас, лежащий на сердце, сказать всё как есть, всё, что будет. — Я сама виновата, случилось… непоправимое, — она тихонько раскачивалась на подушке. — Мне ни в коем случае нельзя было, — слёзы катились вниз, — падать. Я никогда не смогу ходить. — Ирина Алексеевна, на КТ у вас всё в порядке, нет оснований лежать. Это психосоматика, — ей оставалось качать головой, она не продолжала, не спорила: ей было больно, и боль не кончалась. — Давайте попробуем встать. — Нет, нет… — Давайте-давайте, — он взял её за руки. — Нет, прекратите, пожалуйста, — они с Брагиным одновременно пытались друг друга уговорить. Он тянул её, и больно стало теперь и физически. — Оставьте меня в покое, вы делаете мне хуже! — в конце концов голос сорвался на крик. Унизительно было бы рухнуть с кровати вниз и не подняться, беспомощно смотря на мужа, и выглядеть предельно жалко, ещё больше, чем сейчас. Гена окликнул Брагина, и всё закончилось. — Господи, какая же у меня упрямая начальница-то, а, — заключил тот и наконец вышел, оставив её, как она и просила. Она приводила в порядок дыхание, всё ещё держась за щёки руками — ей нужно было хоть за что-то держаться. Мгновением позже и Гена покинул её, хлопнув дверью. Пускай. В одиночестве ей сейчас было спокойнее. Никто из них больше не выставлял её дурой. Никто из них так и не понял, что всё, что случилось, — фатально и необратимо. Она попыталась представить, как снова вернётся к коляске, как Гена опять с ней намучится и как Полонский узнает всё сразу же, как он тогда, извиняясь, попросит её написать заявление. Он ведь и начал с того, чтобы все прошли этот экзамен, он неплохой руководитель, он искренне обеспокоен тем, чтобы все могли качественно, полноценно работать. Нет, здесь даже Гена ничем не поможет, не уговорит. Вот тогда всё и рухнет уже окончательно. Она закрыла лицо мокрыми от слёз ладонями и лишь пыталась не издавать шума, оплакивая каждый день, каждый час и мгновение, когда могла улыбаться.