Мгновения

Лучи позднего осеннего солнца проникали в отцовскую квартиру полосками тёплого света. Геннадий с улыбкой смотрел на жену, у которой и дома уже нашлось множество распоряжений и планов: они жили здесь пару дней, так что дел было невпроворот, Лёшка только вчера их покинул. Контраст с предыдущей квартирой был, мягко сказать, очевиден, но он ощущал себя очень уютно, при взгляде на каждую вещь вспоминая отца или сына, а Ира недавно призналась, что ей всё равно, где и как, если навсегда вместе, и, может быть, будет и к лучшему вот так начать всё сначала. Они вчера вместе поехали в аэропорт, обнялись, попрощались в надежде на скорую встречу, и сын, как хотел, улетел в Аргентину — что ж, он никогда не был склонен к стабильности, и когда удостоверился, что у семьи всё в порядке, а бурный роман оказался таким скоротечным — его ничего не держало. Они с Ирой вместе вернулись назад и мгновенно уснули, смертельно устав от всего, что касалось квартир и судов, денег, слёз и ужасных душевных волнений. Сегодня жизнь снова неслась в своём неуловимом, стремительном ритме — а Ира носилась по комнатам и коридору, и он не мог не любоваться ей, сидя на маленькой кухне с заваренным для двоих чаем. — Ириш, ну иди сюда, — он попытался позвать её, только услышал шаги совсем рядом. — А ты чего просто сидишь, муж? — она усмехнулась. — Нам в этой квартире ещё столько предстоит сделать, у меня только сейчас глаза открылись. — И флаг тебе в руки. Ир, если ты помнишь, я жил тут с отцом, так что правда, меня всё устроит. Я даже тот Лёшкин гамак оценил — вполне прочный, — он тут же вернул ей улыбку. Она сейчас, полная сил, вдохновлённая, сама сияла, как солнце. — Раз так, — она наконец остановилась, присела, взяла чай, пусть это затишье и длилось, что он очень ясно предвидел, лишь миг, — я планирую ремонт в кухне. Вот с чего нам с тобой стоит начать. — И собаку, — добавил он, чтобы поймать её взгляд чистого удивления спустя секунду. — Какую собаку? Наверное, он сейчас просто поддался порыву, хотя эта мысль родилась не сегодня, но в этой квартире, знакомой до каждой стены, уголка и которую точно никто не отнимет, в которой прошли его детство и молодость, в этой квартире, в которую он приводил её больше чем тридцать пять лет назад, очень хотелось построить семью. А собака — он правда когда-то всё думал о ней, но и только, и всё как-то не удавалось, не складывалось — не сложилось за целую жизнь. Может быть, потому что он по большей части хотел завести её с Ирой, а позже всё рухнуло. Но спустя десятки лет они снова могли… — Я хочу собаку. Давай возьмём? — и пускай это была авантюра, но, может быть, иногда стоило их совершать. — Ген, ты с ума сошёл? — Ира моргнула, пытаясь переварить эту идею. — Я ещё потерю Кота не пережила… Она словно прочла его мысли, и он мягко взял её за руку. Это и было ещё одной важной причиной: сейчас рядом с ней не осталось ни сына — с ним пролегла пропасть, которая, может быть, не зарастёт, — ни Кота, этот просто сбежал, он не знал всех подробностей. Он бы хотел снова дать ей возможность о ком-то заботиться, ведь Ира делала это всем сердцем. И если другой кот и правда не станет заменой, а лишь отзовётся печалью и болью, то что-то сродни их несбывшемуся и желанному… — …кроме того, нас нет целыми днями. Кто будет с ней гулять? — Она будет ждать нас с работы, — заверил он, не отпуская её руки. И в самом деле, можно найти такую породу. Он уже прикидывал, как это существо должно выглядеть, чтобы его жена могла без труда не расставаться с ним… — Тебя вот запрут в квартире без туалета и скажут: жди. Это хорошо? — она фыркнула, она съязвила, но вместе с тем в её зелёных глазах неподдельно светилась улыбка. — Ты просто не хочешь собаку, — решил он ускорить её ответ. — Так и скажи. Но он помнил, о чём они с ней говорили в студенчестве, знал, что Егорова всегда любила собак и могла оставаться с соседскими даже до позднего вечера, будучи школьницей, но никогда не имела своей. И, конечно, он знал, что сейчас Ира ищет какие-то доводы вместо простого: — Хочу! — но в конце концов она призналась. Он поцеловал её руку. — Я всю жизнь мечтала о собаке, если хочешь знать, — он кивнул ей, без слов говоря, что, естественно, знает, поэтому и предложил ей. — Тогда решено, — он поднялся, шагнул к ней навстречу, коснувшись губами её волос. — Только возьмём из приюта. — Я подумаю, — Ира поднялась следом и вытерла что-то с его щеки, а он тотчас её приобнял, продлевая их близость ещё на мгновение. — Я сегодня в министерство. — Опять? — он вздохнул, потому как надеялся, что им удастся поехать в Склиф вместе — впервые за несколько дней, между прочим. — Опять, — руки мягко легли на его грудь, пусть нехотя, но расцепляя объятие, и спустя миг она вырвалась, невероятная, неуловимая. — С новым главным количество всевозможных бумаг безумно выросло.

***

— Надо что-то придумать, чтобы заставить её подняться. Переключите её! Чтобы забыла об этих своих… ногах. Стресс устройте. Позитивное что-нибудь, хорошее, доброе такое, радостное. Вечер плавно перетекал в ночь, и впервые за множество дней они с Ирой сейчас были разделены — совсем не потому, что один из них или они оба в этот момент исполняли свой долг. Нет, Геннадий сейчас мог бы броситься к ней со всех ног и быть рядом, читать ей, сжимать её руку, рассказывать что-то бессмысленно-нежное, пока она не уснёт. Но ведь с ним ей — какой парадокс — только стало бы хуже, и он тоже мучился бы от бессилия. Все уговоры отскакивали как от стенки, попытки помочь вызывали лишь слёзы, сейчас её мозг почему-то блокировал её способность ходить, даже если она ничего не хотела бы больше, чем снова подняться. Он так за неё испугался. Ведь не было ничего хуже, страшнее, чем новый виток бесконечного ужаса. Да, она знала, как жить и работать в коляске, он знал, как ухаживать за человеком в таком состоянии, да, они, может быть, справились бы — но насколько ей было бы невыносимо морально, он даже не брался судить. И тогда, когда он вёз её на КТ, и тогда, когда ничего там не нашёл, а Полонский и Брагин увидели всё то же самое, сердце не билось от ледяной паники, хоть он пытался её скрывать. Что теперь будет? Как долго она не почувствует, что всё в порядке? И как до неё достучаться? Им нечего сейчас лечить — но тогда почему ей так плохо? Он просто стоял с ней, сидел с ней в палате, но был бесполезен, она не хотела его слышать. Как было остановить её страхи, которые не позволяли ей встать? Почему у неё в голове была эта навязчивая убеждённость, что это конец, что она никогда больше… Он решил дать ей пространство — пускай она будет одна, пусть уснёт, пусть кошмарный день кончится. Может быть, завтра найдётся решение. Брагин сказал не давать ей таблеток — напротив, устроить ей шоковую терапию, какое-нибудь позитивное ошеломление. Что её могло обрадовать, больше того — подтолкнуть бессознательно шагнуть вперёд? Он, конечно же, вспомнил, как Ира впервые смогла встать тогда. Как она устремилась к нему, лишь увидев, как он упал, — да, это было до слёз, до безумия трогательно, это было любовью — самой её сутью. Естественно, он бы не стал притворяться, устраивать эту же сцену сейчас, добавляя к её боли новых страданий, но… Нет, погодите. Ему нужно что-то, к чему она бросится, то есть живое, несущее радость и… Он всё придумал. Конечно же. Вот оно! Должно сработать. Сейчас было поздно, поэтому он проведёт ночь в её кабинете, хоть и не сомкнёт глаз, а рано, почти на рассвете, отправится за её счастьем в приют. Они с Ирой ещё не успели добраться туда, как-то всё завертелось: работа, ремонт, Федосеев, полиция — но теперь самое время. Когда солнце уже взошло, он держал в руках белый комок — настоящее чудо — и очень спешил к ней в палату. Всё вышло: он тысячу раз всё обдумал, он выбрал милейшее в мире создание и разработал два плана — один, если Ира ещё будет спать, другой, если проснётся. По счастью, она оставалась так невыразимо красива в своём сне, дыхание было размеренным, она сейчас отдыхала, забыв обо всём. Так ему было проще. Геннадий проник к ней в палату, держа пса за пазухой; сахарно-белый, он был незаметен под белым халатом, поэтому и не привлёк нежелательных взглядов коллег. Он, следя за её хрупким утренним сном, опустил собачонку на тумбочку, что размещалась вдали от кровати, но точно на уровне глаз — идеально. Погладил по мягкой, как пух, шерсти, удостоверившись, чтобы та не захотела куда-нибудь спрыгнуть. Затем вышел и закрыл дверь с лёгким шумом — достаточным, чтобы жена наконец-то проснулась. Ну точно как дома: чуть пошевелившись, так мило, что он бы немедленно поцеловал её, если бы только не должен был пока что быть незамеченным. Её глаза распахнулись, едва только встретились с чёрными бусинками; спустя долю мгновения она уже подбежала к пушистому четвероногому облачку и подняла его на руки. Он тотчас ринулся к ней, ещё до конца не осознав: у них всё получилось. Она смогла. — Ира! Ира, ты встала! — он обнимал и целовал её куда придётся, пытаясь с ней слиться, а Ира как будто сама даже не понимала, что только что произошло. Ну конечно: её сонный мозг не успел дать ей вспомнить, что ноги опять не работают, а она уже стояла, прижав к себе свою находку. А он прижимал своё счастье, своё солнце. — Солнце моё, — он держал её, греясь, смеясь, не сводя с неё взгляда. — Ты ходишь, — со всем обожанием, с нежностью, как и тогда, когда Ира смогла встать, но только смелее и ближе. — Откуда щенок? — она не могла сдержать улыбки. Впервые поймав её взгляд, он тепло вздохнул: — Какая разница? — и она следом за ним посмотрела вниз, всё до конца поняв. Вдруг рассмеявшись, нырнув в распахнувшиеся ей объятия, словно растаяв, зажмурившись — он продолжал целовать её, личное солнце светило ему так, что это тепло перехлёстывало, вырывалось из сердца. — Какая бусинка… — а её саму переполняла любовь, и он просто не мог насмотреться. Теперь Ира безостановочно гладила шёлковое, будто снег, существо — и спросила со смесью неверия и восхищения, а он мгновенно ответил ей, только молясь, чтобы ей больше никогда не было так одиноко и страшно. Он сделает всё, чтобы эта улыбка в её душе ни на секунду не гасла. — Это моя собака? — Это твоя собака.