Личность на продажу

Высшая Школа Визажа Моники С. — так называлось это заведение. Конечно, мужчины о нём ничего не слышали. Да и женщины тоже, в большинстве своём. Но среди тех, кто имеет отношение к индустрии красоты в том или ином виде, это, пожалуй, самое знаменитое место во всей стране. Самая престижная школа, курсы в которой столь серьёзны, что иные длятся по два года. Но качество предлагаемого обучения... это нечто невероятное. В среднем, визажист с сертификатом от Моники С. получает вдвое больше денег. А в некоторые, самые элитные салоны без него на работу не попасть. Во всяком случае так утверждают в самой школе. Верить этому или нет — я не знаю, меня честно признаться, не интересует. Но к обучению подход там более чем серьёзный. Они берут далеко не всех. И ещё, две трети отсеиваются: кто во время обучения, кто во время экзаменов. Экзамены... Они и были причиной, по которой я знал это место. Состояли они из двух этапов. Вначале сложнейший тест на теорию визажа. И потом, для сдавших тест — выпускной проект. Визажистам давали человека. Фоткали человека «До», и давали час времени. А потом проверяли, что же с ним такого смогли сделать. Сама Моника принимала этот экзамен, сравнивая «до» и «после», и на основании своих суждений выдавала или нет сертификат. Проходили экзамены каждые полгода. И в эти дни, им нужны были «манекены» — люди со стороны, которые за деньги соглашались испытать на себе мастерство визажистов. Об этом я узнал зимой своего первого курса в универе... Смущало ли их, что я мужчина? Нет, наоборот, они любят давать «мужские манекены» самым одарённым, чтобы те могли в полной мере проявить талант по изменению внешнего вида. Смущало ли меня такая работа? Немного. Но я бедный студент, а это — лёгкие деньги. Прийти, посидеть в кресле часок, и получить за это несколько тысяч — что может быть лучше? Потом боевой раскрас смывают, и ты отправляешься домой. И так можно несколько дней подряд. Той первой зимой я лишь раз побывал «манекеном», но летом, через полгода я четыре дня подряд приходил туда. И всегда меня брали. Преподаватели говорили, что у меня очень невыразительное лицо, лишённое существенных особенностей. И поэтому со мной легко работать. Есть ли в этом смысл? Может и да, но мне было плевать. Я с той подработки себе крутой ноутбук купил. И в этот раз, моего визажиста звали Юлей. Низенькая такая девушка, с детским личиком и тихим, слегка писклявым голосочком. Но очень мила, даже по-своему привлекательная. Пока она колдовала над моим лицом, мы немного болтали. Точнее, болтала в основном она, я мог говорить не всегда. Да и вообще, я старался по минимуму вертеться, чтобы не мешать процессу. И вот, готово! Теперь остаётся сидеть и ждать. Моника Савельева, хозяйка школы, проходит всех визажистов, внимательно осматривая результат их работы. Чаще всего, она радостно кивает головой, и визажисты улыбаются ей. Но иногда, она делает суровое лицо, и отчаяние пробирает экзаменуемых. Порой девушки даже уходят в слезах. К Юле она подошла последней. — Не дурно — кивнула Моника, и её золотистая чёлка слегка подпрыгнула — хорошо получилось скрыть гендерные признаки лица. Но не переборщила с выравниванием черт... хм... да, макияж в меру яркий, но не кричащий. И смотрится более чем естественно. Какой помадой ты пользовалась? — Ну... — Так какой? — Я не... — Юля, не разочаровывай меня. Если хочешь сдать экзамен, отвечай на вопрос! Моника, стоя на каблуках, имела рост почти в два метра. Она грозно возвышалась над низенькой Юлей, в которой, наверное, было лишь чуть больше полутора. Девушка отвела взгляд. — Извините... я... я взяла её у вас в кабинете. Я знаю, это нехорошо, но это ведь лучшее, что можно было придумать. Вы всегда говорили, в искусстве нет правил. — Правда? На третий номер не похоже, на остальные не подходит цвет... номер тридцать... нет, фактура не та... Где ты взяла помаду? — Не только помаду, я всё взяла. В верхнем правом ящике. — ЧТО? Ты взломала замок? — Но он был открыт, и я взяла... Я сделала что-то плохое? Видя, как изменилось лицо Моники, как её зашатало, я понял: да, Юля сделала что-то очень плохое. Но надо отдать Монике должное, она быстро пришла в себя. Она отошла от нас, вышла в центр зала, и вслух зачитала результаты. Но Юли не оказалось, ни среди сдавших, ни среди провалившихся. — Моника Павловна! Вы меня не... — Так, вы двое, — сказала она необычайно резко. — В мой кабинет, живо! Юля, материал собрать не забудь! — Можно с меня это смыть вначале? — робко спросил я. — Потом, всё потом. Сейчас в мой кабинет. Я буду через пятнадцать минут. Ну что делать, мы отправились туда. Пока шли, Юля обеспокоенно спросила: — Я что, провалилась? — Если бы да — тебе бы уже сказали. Я уже два года тут, так всегда бывает. — Но она не сказала, что я сдала. — Но ей понравилось. Может, она тебе ещё шанс дать хочет? — Ох, зря я эту косметику брала! Пришли мы, расселись и стали ждать. Правда, ни через пятнадцать минут, ни через тридцать, Моника не пришла. Я уже стал намекать Юле, что пора бы с меня макияж смыть, да домой отпустить, но тут вспомнил, что мне ещё не заплатили. Может, ещё за ожидание потребовать? Моника прибыла через час, вместе с довольно грузным, но солидным на вид мужчиной. Она повалилась на своё кресло, а мужчина встал рядом. — Добрый день, — сказал он слегка гнусаво. — Моё имя Сергей Сергеевич, и я начальник юридического отдела школы. А заодно, любовник Моники. — Серж... — простонала хозяйка школы. — Не стоит скрывать. Вообще ничего не стоит скрывать. Мы сейчас все в одной лодке. — Что? — удивился я. — Какой лодке? — не поняла Юля. — Что вообще произошло? — Думаю, стоит начать сначала. Вам ребята знакомо такое понятие как перманент? — Это что-то из математики? — спросил я. — Кажется, матрицы... что-то я подзабыл. — Нет, не математика, — сказала Юля. — Есть такая штука — перманентный макияж. Но не может... — Может. — Но как? Это же мало что не медицинская процедура. Нас такому даже не учили. — Да скажите же мне, — потребовал я. — Что это за макияж такой? Мне его сделали что ли? — Боюсь, что да. — выдала мрачно Моника. — И что это значит? — Перманен... перманент — это макияж... — Юля запиналась. — Если коротко, — сказал Сергей. — Это несмываемый макияж. Фактически, макияжем он считается не из-за содержания, а из-за функций. Это не закрашивание лица, если ты понимаешь, о чём я. Это... — Дермопигментация, — отозвалась монотонно Моника. — Изменение пигментов кожи. Это уже не краска, это сама кожа такой цвет приобретает. — Что? — не понял я. — Хотите сказать, что это не смоешь... — Но это невозможно, — сказал Юля. — Я не могла его сделать. Он делается специальными иглами. — Вот тут ребята, мы и подходим к сути проблемы. — Какая суть? Можно как-то от этого избавиться? — Вообще, — сказала Юля. — Есть кое-какой способ, повторно... — Нет, — резко оборвала её Моника. — От этого не избавишься. Тут ничего кроме полной пересадки кожи не поможет. — Как это так? — спросили хором я и Юля. — Вот так, — сказала Моника. — Это не совсем перманент. Точнее... экспериментальная, и очень спорная технология. Вы не поймёте. — Так что делать то? — Хороши вопрос, — сказал Сергей. — И извини любимая, им придётся всё рассказать. — Серж, не вздумай! — Выбора нет, иначе они не поймут, во что мы все вляпались! — Да что такое-то? — спросила Юля. — Вы барышня не слышали такого выражения «запрещённая технология»? Или может быть слышали о средстве, прозванным «МАГ»? — Нет — сказала Юля. — МАГ? — переспросил я — Я совсем перестал вас понимать. — Расшифровывается как MakeUp Гитлера. Так прозвали эту косметику, после суда в США. — Это... мне намазали лицо этим... — Да. Не бойся, она названа так была не из-за своих свойств, а из-за причин разработки. — В каком смысле? — Эта технология, полного изменения пигментации кожи, была создана для того, чтобы превращать чернокожих людей в белых. Её создатели... по сути, мы бы их фашистами назвали, хотя в Америке есть свои формы расизма. — И на этой базе сделали косметику? — Секрет украла одна мелкая косметическая компания, и попыталась наладить производство. Сделано было семь ящиков продукции, а потом их закрыли. Сейчас одна такая помада стоит дороже, чем вся косметика в остальных ящиках, в этой комнате. Но, к сожалению, её использование... — Незаконно! — крикнул я. — Аморально? — спросила Юля. — Скорее второе. Её использование осуждается внутри профессии. Если кто-то узнает, что эта косметика даже побывала внутри нашей школы... — Нашей репутации конец, — констатировала Моника. — Это будет катастрофа. Ни одна западная компания не будет иметь с нами дела, все будут плеваться от нашего сертификата. Это будет конец! — И ничего поделать нельзя? — спросила Юля. — Это же пигментация, а значит... — Это не совсем... — попытался объяснить Сергей, но Моника перебила. — Средство не просто меняет пигментацию, оно полностью разрушает возможность её дальнейшего изменения. — Что это значит? — спросил я. — Это значит, что с ней ничего не сделаешь. Вообще ничего. Теперь, у тебя такое лицо на всю жизнь. — Но можно же закрасить? — Можно, но не поможет. Кожа... она от этого средства меняет свои свойства. Сильно меняет. Слегка повышается чувствительность. Немного понижается шанс онкологии. Кожа становится более мягкой, эластичной. Но косметика на ней не держится. Даже самой стойкой хватает на два-три часа. Никто не знает, почему так. Её, видишь ли, сейчас особо не исследуют из-за прошлого сомнительного. — Зачем вы вообще такое у себя держите? — спросил я. — И вправду, Моника Павловна! — Потому что я, иногда, её использую. Есть люди, готовые хорошо заплатить за такой макияж. — Вы так рискуете? — удивилась Юля. — Это был оправданный риск, пока одна пронырливая тварь не залезла в мой ящик! — Хватит, Моника! Ты сама забыла закрыть замок. — Так что мне теперь делать? — спросил я. — Что нам делать, ты хотел сказать? Мы все крупно влипли. — Вам-то что? — Репутация. — Ах да... У меня тут вся жизнь из-за вас кувырком, а у вас репутация! — возмутился я. — Так, что делать будем? — Есть два пути. Один самый простой, и наименее болезненный для всех. Другой — сложный, и самый плохой. — И? — Первый — ты подписываешь эту бумажку, — протянул он мне несколько листов. — Прочитай, не торопись. Я и прочитал. В ней расписывалось нудным юридическим языком моё согласие сделать перманентный макияж, «для феминизации лица, с целью устранения личностных гендерных разногласий». — Что это вообще за фраза? — Не важно, она звучит внушительно. Суть в том, что ты подписываешься под тем, что произошедшее с тобой — добровольно. И никому не рассказываешь о нашей маленькой тайне. Тогда мы сохраняем репутацию, Юля получает сертификат, а ты... — А я? — Получаешь эту сумму, — он протянул бумажку. — 20 миллионов рублей! — Ничего себе! — воскликнула Юля. — Это... много. — Это очень много. Мы серьёзная компания, но даже для нас это очень большая потеря. — А если я не соглашусь. — Ну хорошо... И что ты тогда сделаешь? — Пойду жаловаться. — Куда? А, впрочем, неважно. Скандал раздуют, о твоей проблеме узнает вся страна. Мы, конечно, от своей вины откажемся, и скажем, что ученица сама принесла в школу запрещённую косметику. — Эй! — возмутилась Юля. — Извини девочка, бизнес есть бизнес. Нам, конечно, никто не поверит, но доказательств нет. Так что компенсацию придётся выбивать через суд, а это очень непросто... В результате все мы многое потеряем, а ты, строптивец, не получишь ничего. — 20 миллионов... — Это пара квартир в Москве. Можешь одну сдавать, во второй жить. Или уехать куда. — Но взамен... Моя жизнь просто рухнула! — Прискорбно если ты так считаешь, но я тебя понимаю. Однако, она УЖЕ рухнула. Ты ничего с этим не можешь сделать. Но можешь создать на её месте что-то новое. Или продолжать сидеть на руинах. — Вы просто... — Саша... — умоляюще пропищала Юля. — Прошу тебя... — Я не знаю... — Прошу... ну, я виновата... но я... ты ведь и мою жизнь разрушишь. — И мою, — проговорила сквозь зубы Моника. — Хватит упрямиться. Я тоже не хочу дело всей жизни потерять. — Я... могу я увидеть деньги? — Насчёт денег не беспокойся. Нам тебя обманывать не с руки. Мы всё переведём в лучшем виде, и без налогов, мы это умеем. — Значит, 20 миллионов? — Да. — 30. — Что? — 30 миллионов, и я согласен. — Послушай, — вспылил Сергей — ты не в том положении... — Слушаю, давно слушаю. И честно признаться, я бы хотел вас с вашими тёмными делишками накрыть, но не хочу ломать ради этого жизнь хорошему человеку. — И поэтому хочешь больше денег? — Хочу, и мне, конечно, это важно. Но я хочу ещё, чтобы и вы не вышли из этой ситуации легко, как по маслу. Тридцать, или мы начинаем скандалить. — Саша... — разинув в испуге рот, смотрела на меня Юля. — Они заплатят, — успокоил я её. — У них нет выбора. — Шантажист! — вскинула руки Моника. — Как ты смеешь... — Это деловое предложение. Вы даёте мне 30 миллионов, Юля получает сертификат, и мы расходимся мирно. — Давай хотя бы... — Нет, — перебил я Сергея. — 30 и никаких торгов. — Мы сможем заплатить? — спросила Моника своего любовника. — Хм... — задумался тот. — Если поднять наши сбережения, думаю, потянем. — Наши? — Потом компенсируем, не беспокойся. — Проклятье! — Ну что, согласны? — спросил я. Как же приятно мне было смотреть на их лица сейчас. — Да, — уныло протянул руку Сергей. — Согласны. Я пожал её, тоже без особого энтузиазма. — А теперь, обговорим детали, — сказал Сергей. — Мы откроем счёт на имя... Детали заняли много времени, и всё это время, Юля просидела с нами. Вышли мы из кабинета в восемь вечера. — Ну вот, — уныло сказал я. — Ты сдала экзамен, и я стал богаче. Все счастливы — Извини, я правда не думала, что это так опасно! — Ничего, я тебя не виню. Разве что немножко, но это пройдёт. — Тогда, почему ты такой? — Какой? — Грустный. — А что мне теперь делать? Как я теперь на улице покажусь-то? — недоумевал я. — У тебя есть деньги. — А толку мне с них? Я теперь не смогу в универе показаться. Друзья, знакомые... Даже родители меня не узнают! И как я им это всё объясню? — Что-нибудь придумаешь. — Ну, спасибо! Обнадёжила. — Извини, я не хотела. Я верю, что всё наладится, со временем. — Эх... со временем... Что мне сейчас то делать? — В смысле? — В смысле, я даже деньги снять не смогу, банки закрыты. Наличных у меня нет, а в общагу не сунешься... — И что это значит? Ой... я поняла. — Хорошо. Может, одолжишь на гостиницу? Я завтра вдвое больше отдам. — У меня почти нет денег с собой. — Ну, чудесно! — Погоди, может, переночуешь у меня? — А ты где живёшь? — Я с подругами на троих снимаю квартиру в Измайлово. — Подруги? — Не бойся, Ленка уехала в Саратов к родителям, её до января не будет. А Светка у парня своего зависает, наверное. Она в последний месяц редко показывалась. — Окей... спасибо. — Хорошо. Пошли, я пока такси вызову. — Зачем? Тут две станции ехать! — Три, и ты что, собрался в метро в таком виде? — Извини, не подумал. А таксист? — Вызову женское такси, там женщина, она спрашивать ничего не будет. — Уверена? — Нет, но ты можешь предложить что-то лучше? — Окей... Давай, вызывай! «А на такси деньги у неё, значит, есть» — подумалось мне. Но я не стал жаловаться. В гостиницу идти в таком виде мне тоже не улыбалось. Такси приехало через полчаса, и довезло нас за сорок минут. По подозрительно свободным дорогам, водитель разогналась до страшной скорости. Спрашивать ничего не стала, просто внимательно осмотрела меня с ног до головы, и кивнула на машину. Доехали. Юля расплатилась, и мы вшили из машины. Испуганно озираясь, я пошёл к подъезду. И не менее напряжённо поднялся на пятый этаж старой хрущёвки без лифта. — С непривычки тяжело, — болтала между делом Юля. — Но это только первое время. Сейчас-то я уже резво бегаю. И калории опять же сжигаются. Но ничего, вот устроюсь с сертификатом на работу — перееду. Буду снимать квартиру сама. Без подружек будет скучно, но иногда от них прямо спасу нет. Ленка прямо такая требовательная... а Светка занудная до ужаса, чуть что не так, поучать лезет. А вот и пришли, добро пожаловать, — открыла она чёрную железную дверь. Я перешагнул через порог, и оказался в тёмном коридоре. Когда хозяйка включила свет, моему взору предстала узкая прихожая. Совершенно обычная, за исключением обоев. На них были нарисованы какие-то мультяшные свинки. Юля поймала мой взгляд. — Это от хозяина, — пояснила она. — Он, кажется, на поросятах помешан совсем. В комнатах мы переклеили, а в коридоре и на кухне — оставили. — И давно вы тут? — Полгода. До этого я комнату снимала, а Светка и Ленка жили у Ленкиной бабушки. Но потом они чего-то не поделили, и пришлось съехать. — Понятно. Я снял с себя куртку, Юля провела меня на кухню, и усадила за стол, велев подождать. Сама убежала, и вернулась через десять минут, уже в халате, и без косметики. — Извини, я себя в порядок приводила. Ванна там, вторая дверь в коридоре. Приводи себя в порядок тоже, я пока ужин сделаю. Пельмени ешь? — Ем. — Отлично, есть кетчуп и масло. Сметаны нет. — А майонез? — Не держим. Я пожал плечами, и отправился в ванну. Сказать по правде, меня сейчас ничего не волновало. Не волновало до тех пор, пока я не увидел своё лицо в зеркале. До этого, я его так и не рассмотрел. То есть я видел мельком, но меня оно, на тот момент, не взволновало. Даже наоборот, я знал что не стоит обращать на него внимание, а потом стало не до того... Это было не моё лицо. Я узнавал свои аккуратно уложенные волосы, узнавал одежду, но не лицо. Оно было иным. Я бы мог с этим смириться, но... На меня из зеркала смотрел другой человек. Моника была права, макияж выглядел естественно. Но всё-таки, это лицо было женским. На все 100% женским. Я натянуто улыбнулся, но улыбка получилось женской, мои накрашенные губы изогнулись будто бы не так, как я хотел. Я подмигнул, как делал порой в институте, намекая друзьям, что не прочь попить пива после занятий. Но подмигивание получилось иным, каким-то хитрым, коварным. Я прикусил губу. Я постоянно делал это, когда злился. Но сейчас, моё лицо приобрело странное выражение. Будто меня... Нет, это уже, ни в какие ворота! Я слегка съехал с катушек. Открыл воду, взял мыло, и стал тереть лицо. Сперва ногтями, но это было больно. Потом пальцами... Сколько я это делал? Не знаю, наверное, минут десять. Прервавшись, я увидел стоящую на пороге ванной хозяйку. — Не поможет, только навредишь себе. — Знаю... теперь болит. Я ещё раз взглянул на лицо. И теперь до меня дошло, что именно имела в виду Моника. — Нет покраснений, — констатировал я. — Что? — Я лицо тёр долго. А начинал вообще ногтями, но терпеть было трудно. Но оно не изменилось. — И что? — Как что? Это ведь не краска, а моя кожа! Проведи себе ногтём по коже — будет покраснение. А на моём лице — нет. А ведь это даже не пигменты. Какая-то фантастика! — Оно вообще не может менять цвет? — Похоже на то. — Ладно, пойдём есть, остывает всё. — Ничего не ладно! Но... пойдём. Мы сели ужинать на кухне. Здесь на стенах тоже были свиньи, но уже вполне натурально сделанные, просто зажаренные, и обложенные яблоками. Если молча, торопливо, так как пельмени уже успели поостыть. В обычное время, я бы съел и втрое больше, но сейчас... Я просто запихивал в себя еду, чтобы не чувствовать голода. Даже на вкус внимания не обращал. Когда доели, Юля предложила мне чаю. — Ленка недавно купила, какой-то особенный, китайский. Не знаю что в нём особенного, но вкус приятный. Я не протестовал. Во-первых, я не наелся, а во-вторых, вкус чая мог (в глубокой теории, конечно) помочь прогнать мысли. Мрачные мысли. Чай пить мы устроились в Юлиной комнате, на диване. Тут, слава богу, не было свиней на стенах, что меня слегка обрадовало. Мы пили, и разговаривали. Я, честно говоря, даже не понимал о чём. Дежурные ответы, на односложные вопросы... или наоборот... — Ты ведь... И ради меня согласился взять деньги? — Что? — вопрос резко выделялся на фоне других, и заставил меня вернуться к реальности. — Ах, да, отчасти. — Отчасти? — Ну... если бы мне вообще ничего не предложили, я бы, наверное, не согласился молчать. — Я бы на твоём месте тоже. Но ты сказал, что не хочешь мне жизнь ломать? — А почему я должен хотеть? — Я просто подумала... Тут я заметил, что она немного ближе придвинулась ко мне, и наши плечи соприкасаются. И её лицо немного изменилось. И я знал, что это значит. Я обнял её, и поцеловал. Вначале робко, потом более развязано. Когда мы сплелись во французском поцелуе... Мне будто что-то ударило в голову. Страшно ударило, я буквально отшатнулся. — Я... что случилось? — спросила обеспокоенная, и слегка обиженная Юля. — Прости... я не могу. — Что не можешь? — Всё. Здесь, сейчас... Не могу! — В чём дело. Если ты про лицо, то мне даже нравится. — Да, про лицо. Но дело не в тебе. — А в чём? — Оно встаёт у меня перед глазами. Как удар по голову. Я... не могу. Это не моё лицо. — Прости, я, наверное, слишком поторопилась. Я... — и тут она заплакала. Тут уже я обеспокоился, и бросился её обнимать. Правда, теперь уже совсем без эротики. — Юля, что случилось? — Я... я плохая, да? — Почему? — Тебе сейчас так плохо, а я пыталась этим воспользоваться! — Но почему ты так считаешь? Я тоже не против бы был, но обстоятельства не позволяют, так сказать. — Просто... Ну, знаешь... Раньше ради меня никто ничего такого не делал. — Не только ради тебя... — Но и ради меня. Ты такой добрый, даже не винишь меня ни в чём, вот я и решила... — Ох, ну за что тебя винить? Ты даже не знала, что такое бывает в природе. И я не знал. До сих пор офигиваю! — Всё равно, я виновата! И тут мне стало не по себе. У меня возникла мысль, которую я, как полный дурак, тут же озвучил. — Значит... Всё это было потому, что ты виноватой себя чувствовала? В ответ я получил порцию новых слёз. Придурок! Но, кажется, я оказался прав. — А ты... правда не сердишься? — чуть успокоившись спросила Юля. — На тебя — нет. На этих ублюдков из Школы — да. — Что я могу для тебя сделать? — Ничего, и уж точно не стоит предлагать мне себя в компенсацию. Извини, звучит грубо, но если бы не моё лицо, маячащее перед глазами, я бы, наверное, зашёл сильно дальше поцелуев. Ты ведь очень красивая. И тогда, узнай я причину, я бы себя полным козлом почувствовал. — Но ты мне и вправду нравишься! — заявила девушка. — Но ведь не настолько, чтобы со мной в постель прыгать, в первый день? Скажи честно. — Нет... не настолько. — Вот мы всё и выяснили. Наступила неловкая пауза. Ненавижу неловкие паузы, они меня угнетают. И я вечно прерываю их... — Кстати, каково целоваться, когда перед тобой женское лицо? ... Какой-нибудь глупостью. Юля нервно захихикала. — А я уже целовалась с девчонкой, тоже мне, женское лицо. — Что, правда? — Да, с подругой в школе. Глупо получилось. — Почему? — Ну... мы в одном сериале увидели лесбиянок. И подумали, а вдруг и мы такие? И решили поцеловаться на пробу. — И как? — Никак. Противно не было, но и приятно тоже. — Мдам... — Мдам... Опять неловкая пауза, но на сей раз, её нарушила Юля: — Ты на диване поспишь? Понимаю, после того, что только что было, это звучит странно, но... — Да нет, я понимаю. Лучше перестраховаться, да и не пускают приличные девушки к себе в постель так быстро парня. Он раскладывается? — Да, но с трудом. Но думаю, у тебя сил хватит. Мы ещё немного поболтали, и стали собираться отходить ко сну. Юля уснула быстро, а я... Я слегка помучился от мыслей. Когда же всё-таки уснул...