Из-под сколотых льдов в стакане черной мести

      Дело было вечером, катились как от лешего. Катились, потому что на велосипедах. «Как от лешего», потому что сегодня суббота, 5 утра, на улицах ни души, а рядом лучший друг. Крики, визги и недовольные баритоны проснувшихся из окон в ответ. Именно так началось утро для Феликса и Джисона. — Почему меня там не было? Хотел бы я это видеть собственными глазами! — отпуская руль и раскинув руки в сторону сказал Джисон. Ему плевать, что ранним утром выходного дня большинство людей хотело бы выспаться. У него друг уделал своего же кумира, на которого тот равнялся, а он не вовремя от него отошел и пропустил столь знаменательный момент. Дважды! — Нет, правда, он спецом момент подбирал, отвечаю! Два раза — и без меня, ну это надо постараться, — растягивая ударную в последнем слове продолжал эмоционально тараторить белка. Кстати, как ни странно это прозвище было придумано им самим, но что еще удивительнее, что он ни капли не обижался, если друзья так называли его. — За руль держись, экстремал, — между слогами сыпался смех. Мягкий и светлый, искрящийся. Как утренние лучи, задевшие декоративные хрустальные подвески у окна, из-за чего вся комната покрывается радужными веснушками, и тихое мелодичное дребезжание ветряных колокольчиков, что висят рядом у открытой форточки, — а нечего было переводиться в другое здание, продолжил бы обучение здесь. Я вообще до сих пор не понимаю, как можно бросить дворец, в котором твой тренер — живая легенда! Да сюда попасть сложнее, чем пробраться в администрацию страны втихую. — Как можно? Можно, вполне себе, из-за одного засранца, которого ты воспеваешь, — руки опустились на руль, крепко хватая. Вышло немного криво, поэтому Хан ненадолго потерял равновесие, и переднее колесо описало змею на асфальте, но пока я об этом пишу, все уже пришло в норму, и он продолжил говорить. Чуть серьезнее, чем минуту назад. — После той подставы с мышами, я не намерен более терпеть подобного отношения ко мне. Ты ведь знаешь, я бы и тебя силком захватил, но все же это твоя жизнь, твое мнение здесь важнее. — Хан, я помню и все понимаю, — почему-то Феликс опустил взгляд вниз, будто он пытался успеть на скорости выловить очертания мелких камешков в асфальте, или фигур кирпичей, из которых стелилась тротуарная дорожка. Ему не очень нравилась тема разговора, которую он сам и поднял. Зачем только, спрашивается. — Но и ты знаешь, что я воспеваю его не за то, что он делает и как ведет себя за пределами льда, а за то, как он катается, — немного освежившись встречным воздухом и чуть бодрее сказал Ли, после недолгой паузы. — Да знаю, знаю я, — закатил глаза собеседник, — кстати, вспомнил, я на время этих соревнований у вас заниматься буду, — желает сменить тему. Заведомо зная реакцию друга, Хан сбавляет скорость, а после и вовсе останавливается. В его планах было сказать это как бы невзначай, будто пересказывая прогноз погоды, который слышал вчера в вечерних новостях. Но будучи с Феликсом ни один план не проходил так, как задумывался изначально.       Феликс проезжает еще пару метров, прежде чем его велосипед останавливается. Потом резко оборачивается и видит расцветающую улыбку Джисона, которую тот не волен сдерживать. — Шутишь, — не вопрос, а утверждение. — Не шучу — Не шутишь, — послышалось после недолгого молчания.       Интеллектуальный разговор, получается.       Ли кое-как в спешке слезает с велосипеда, который с лязгом падает на тротуарные плитки. Переднее колесо крутится, а в спицах запутались лучи рассветного солнца. Но даже оно не может сравниться с яркостью и теплом солнечного мальчика, с визгами несшегося на друга детства, чуть ли не сшибая того с ног.

***

— Как теперь? — волосы растрепаны, хвост развалился, резинка отлетела не пойми куда. Он выходит со льда и опирается на борт. Весь запыхавшийся, жадно хватающий ртом воздух. Еще немного, и легкие взорвутся от его переизбытка. Но он все смотрит в глаза напротив и ждет ответа как смертного приговора. — На боковой волчок скорость чутка не добрал, а так норма… — слушать дальше Минхо не стали. Хван, так и не отдышавшийся, снова дернулся на каток. — Так, Хенджин, стоять. Эй, ты меня слышишь? — Минхо, будучи в кроссовках, на минуточку, еле успел схватить Хенджина, который был в коньках, за ткань футболки в последний момент. — Сядь, отдышись хотя бы. От того, что ты тут замерзшую воду стачиваешь уже четвертый час без передышки, ничего путного не произойдёт.       Хенджин сдается и валится на скамейку. Минхо прав. Он действительно не отдышался. Но не проходит и пяти минут, как он опять вскакивает и направляется на арену. В этот раз Минхо реагирует чуть быстрее: успевает встать перед лицом друга, перекрывая проход. — Я так понимаю, ты меня только слышишь, но не слушаешь, — цветные пряди лезли в глаза, из-за чего их обладатель периодически отвлекался на то, чтобы сдуть их в сторону. Руки он раскинул в стороны, дополнительно преграждая путь. Непонятно только, он серьезно или насмехается. — Минхо, ты ведь сам прекрасно знаешь, если не выучить программу. — «..то нельзя достичь совершенства», да, таков твой слоган? А я тебе сейчас другое скажу, что ты гонишься за каким-то выдуманным самим для себя идеалом не потому что хочешь быть им, а потому что тебя выбесил тот малец, который занял твое место, — гневно протараторил и снова сдунул непослушные волосы. Надо подстричься. — Вот именно, Минхо, он занял мое место, — приблизившись к лицу и понижая тембр голоса, четко выбросил слова, не нарушая зрительный контакт, — это мое первое место, и я не привык отдавать каким-то левым парням то, что принадлежит мне, — Хван отклонился назад, выравнивая дистанцию между ними. — Тише ты, чего так распереживался, — тот тоже отошел на полшага назад и сложил руки на груди, — в первый раз, что ли? Кончай уже себя изводить, «поболтаешь» с ним как-нибудь на неделе, как ты любишь, и перестанет твой ненаглядный выпендриваться. Зачем себе только нервы трепишь?       Хенджин ничего не ответил. Продолжал смотреть на Минхо. Может о чем-то думал, может и нет. А может спал с открытыми глазами. Ли как-то застукал его за таким «сном». Оба тогда, как они выразились, «немного испугались». — Хватит на меня смотреть, будто осуждаешь. Сам тоже не святой, — когда уже и после этой фразы ответа не последовало, фиоловласый напрягся и пощелкал пальцами перед чужими глазами. — Да слышу я, слышу, — помотав головой, запоздало ответил. — Ну на крайняк, или если ты очень переживаешь, можем повторить тот трюк с расписанием или подкинуть в его шкафчик мышей, как с тем… как его там звали? Вечно активный еще такой, — Минхо говорил об этом так спокойно и обыденно. Не сразу понимаешь даже, что, теоретически, подобные выходки запрещены. — Раздражает, — это уже было сказано куда-то в сторону и тише. — Откуда ты только их берешь? — Хенджин заметно оживился, вспоминая тот случай. Его поставили перед фактом сия происшествия только на следующий день, когда того несчастного уже перевели в другой корпус. — Я просто очень люблю кошек. А кошки любят их ловить и хвастаться добычей. Вот и набирается, я даже не знаю, куда их девать, — после недолгого молчания он продолжил, — варить их, или жарить?       Хенджин прыснул. Он выдохся и устал, чтобы сдерживаться с таких мелких шуток и подыгрывать Минхо. Тот, в свою очередь, выдохнул с облегчением. — Так что, мне перепечатывать его расписание, или пока сам справишься? — Пока сам, — как только он «просмеялся», ответил. Хенджин действительно решил пока сам разобраться с новым конкурентом. И, как бы странно не прозвучало, хотел разобраться по-честному. Без угроз, без вреда и других мелких пакостей, которые он не прочь был провернуть с Минхо, когда скучно, или когда ему это надо. Да, с ним в этом плане весело, но сейчас, что-то ему подсказывало, что тут такими выходками не закончится. Этот парень, Ли Феликс, далеко не из тех робких людей, над которыми они издевались. Он из тех, кто относиться к делу серьезно, это чувствуется. Хван помнит его взгляд, тогда, после проката. В тех веселых и игривых на первый взгляд глазах, было что-то еще. В них блестел азарт. Хвану прямо бросали вызов. И вызов был принят.       Феликс вообще был какой-то… не такой. Нереальный, ненастоящий. Не могут быть такими люди с нашей планеты. Не бывает таких. Не бы-ва-ет.       Вот смотрел на него хенджин, и сразу все в голове как-то останавливалось, сбивалось. Отчего-то он застывал и не знал, как ему себя вести. Что-то этот мальчишка с ним делал в его шестеренках головы, правда, Хван пока сам не понял, что именно. Но определенно какое-то влияние он оказывал. И даже слишком большое влияние.       Убедиться в последних двух вещах ему помог случай, произошедший после окончания соревнования того дня.       Тогда Хенджин, в едва контролируемом бешенстве, надеялся, что не встретит ни по пути, ни в раздевалке, ни на выходе этого мальца. Потому что если бы он его встретил, то он бы не выдержал и сорвался. Разорвал, прибил бы к стенке, исполосовал бы шею остро заточенным карандашом для набросков, который зачем-то носил с маленьким альбомом формата А6. Он бы его уничтожил. Хенджин многое не любит, его много что раздражает, но он старается не подавать виду, держать все под своим железным контролем. Он предпочитает не показывать своих истинных эмоций перед кем-либо за каждую его скрытую обиду, за каждое замечание, за любую критику в его адрес.       Хенджин на самом деле чувствительный человек. Его расстраивают и обижают указания на его недостатки, на его характер, он хочет разрыдаться от этого до звездочек в глазах. Но после подобного выплеска, когда в нем ничего не остается, кроме нахлынувшей решимости доказать, что он не тряпичная кукла с песком вместо костей, что он может и будет лучшим, неповторимым, впечатляющим, он отдает все, что в нем осталось своему любимому и единственному делу. Отдает все до посинения, пока ноги не откажут, пока коньки не затупятся, пока лед не растает. Пока его не признают.       Поэтому, когда он видит жемчужную макушку, что переливается перламутром на свету, Хенджин порывался искромсать его, да так, чтобы оставшиеся блестки, из которых соткан «солнечный мальчик», поникли и тускло опустились на пол, где Хван их растопчет грязными подошвами. Но он никак не ожидал, что тот мало того, что увернется от его руки, что пыталась захватить свою «жертву» (будто тот знал наперед, что его поджидает засада), но и резко развернется к нему лицом, и прежде чем Хенджин успеет что-то сделать или сказать, то получит словно пощечину едкое, тяжелое и тягучее, как нефть, так сильно невяжущийся с образом парня, заставляющее сердце камнем упасть вниз: — Не мешайся под ногами.       А в глазах кромешная тьма. Они сейчас так близко перед Хваном, так и просят прыгнуть вниз, в бездонную яму. А там змеи злющие, с глазами алыми, поблескивающими, как капли свежей крови, с клыками острыми, которые они вонзят в бледную и тонкую кожу шеи Хенджина.       А потом Ли ушел. Также, как и Хенджин, оставляя после себя пустоту. Нет больше змей, нет больше их сводящего с ума шепота, что заглушал бы стук где-то в груди.       Хван стоял в полной дезориентации и растерянности. Подобного с ним никогда не случалось. Подобного никто не смел ему сказать, поэтому он, даже не задумываясь о таких ситуациях, не понимал, что ему делать. Но прежде чем успеть подумать о дальнейших действиях, этот Феликс решает его добить. — Испугался? — он оборачивается. Позади него открытые двери на выход, из которых сочится солнечный теплый свет. Он очерчивает худой, хрупкий силуэт Феликса золотой каёмкой. Сам мальчик улыбается. Да так невинно, так легко и нежно, что самому свободнее дышать становится. Во взгляде нет черной мглы, там лишь искры от бенгальских огней на Новый год и смех детей, которым купили леденец на палочке или выиграли игрушку в ларьке в парке развлечений. — Похоже на тебя сыграл?       И теперь точно ушел, не забыв напоследок сверкнуть очами и хихикнуть.       Именно с того момента Хван понял — ему не просто бросили вызов. Они на равных. Поэтому здесь не будет никаких «подсечек» с его стороны, он разберется в этом сам, по-честному.

***

— Все еще катаешь? — в зале никого нет. Эхо прозвучавшего голоса разлетелось в разные стороны и ударилось о стены, трибуны, многочисленные пластиковые сидения. — Время уже позднее. Я бы предложил пойти домой, закупиться всякой врединой, которую нам нельзя, залечь на твой мягкий матрас и посмотреть телек. Да и не май месяц на улице, к вечеру, спешу напомнить, холодает.       Скрежет металла о лед растворяется. Феликс узнает этот голос из тысячи, и он точно понял, с какой стороны идет звук. Он остановился еще на первой фразе, но во время дальнейшего монолога крутился вокруг себя, пытаясь отыскать его обладателя. Блондин это делал больше ради цели позабавить неожиданно пришедшего собеседника, чем для улучшения поиска. И вот, когда импровизированная «юла» четко останавливается напротив Джисона, она летит к нему с бешеной скоростью и радостными вскриками. — Хани! — визжит нараспев. Вылетая со льда, в буквальном смысле, потому что Феликс умудрился за секунды развить достаточную скорость, чтобы оттолкнуться и выпрыгнуть вперед, на пол, покрытый ковром с коротким ворсом, почти на два метра, он раскидывает руки и пытается ухватиться за друга. Джисон, испугавшись за свои ноги, которые подвергались быть изрезаны лезвиями коньков, отскочил, но после этого он испугался теперь уже за друга, который не устоит на тонких ножах своей обуви, потому спохватился его ловить, в прямом смысле этого слова. Не прогадал. Феликс, конечно же, не удержался. Ноги в коленях согнулись, из-за чего тот продолжил свой полет, но только теперь это, скорее, падение. Благо, Хан вовремя подсуетился, и парня он поймал. Ну, как поймал… колени Ликса находились в опасных десяти сантиметрах от пола, пальцы крохотных ладошек вцепились мертвой хваткой в чужие плечи, и в итоге тело повисло на Джисоне. Голова резко поворачивается, их взгляды пересекаются. Искра, буря, безумие. и смех. Феликс все же выпрямляется и встает нормально. Но только для того, чтобы подойти к бортику арены и запрыгнуть, усаживаясь на нем. Не то чтобы на нем удобно сидеть, но если рассматривать подобное времяпрепровождение как тренировку на умение держать равновесие (именно так рассматривал Феликс), то очень даже ничего. — Ты не представляешь, здесь так здорово, — протянул он, мечтательно заглядываясь вверх и болтая ногами, ударяясь ими об борт. — О, еще как представляю… — Джисону здесь тоже нравилось. Он проучился в этом здании четыре года с лишним, здешние стены для него были уже как родные. Если бы не конкуренция среди других фигуристов, которая переходила все рамки дозволенного, а порой и закона, то он бы и не подумал уходить.       На это Феликс в сотый раз закатил глаза. Да, он хорошо понимает и осознает причины, из-за которых его друг принял такое решение, и он даже поддержал его в этом. Будь он на месте Джисона, он бы поступил так же. Но эти тысячи мелких поганых «но» в его голове, что заставляют остаться… да и с ним не случилось ничего плохого, правда ведь? Пока не случилось. — Как там твои легенды? — решил сменить тему Хан. Ему самому не хотелось говорить об этом, она и так уже обсужденная до дыр и оговорок в словах. — Какие легенды? — он сначала не понял. Его сбил этот резкий поворот в сюжете их разговора. — Ты же у Сынмина учишься, вроде как — Да! И он потрясающий! — Феликс оживился. Теперь он смотрел прямо на Джисона со звездами в глазах.       Ким Сынмин — один из самых известных, успешных и лучших фигуристов страны. Он состоял в олимпийской сборной и далеко не один раз удостаивался золотых медалей, но с недавних пор взял на себя обязательство обучать ледовому искусству других людей. Он завоевал уважение к себе и отстоял свое достоинство долгим, извилистым путем и честной борьбой, за что многие прониклись к нему глубоким почтением.       Еще одной причиной восхищения является его стиль исполнения, который не может не удивлять. Сынмин известен не только высокой точностью и уровнем исполнения, но и своей артистичностью. Каждый прокат, каждые его элемент, будь то простое поднятие руки, рассекающий воздух, или один из видов вращений, все выступление пропитано самыми глубокими чувствами, которые отражаются на настроении исполнения. Каждую эмоцию, выраженную предложениями мелодии, Ким проживал не хуже голливудского актера. Перед постановкой номера Сынмин очень серьезно подходит к выбору музыки. Иногда, бывало, что он сам записывал аккомпанемент и вокал и катал под свою песню, не находя подходящей среди существующих. И, как ни странно, именно такие выступления получались самыми яркими и запоминающимися.       Одной из отличительных черт и своеобразной изюминкой в стиле Кима были его фирменные дорожки шагов. Такого исполнения действительно еще не встречалось. И мало кто мог их повторить. Порой казалось, что Сынмин не просто скользит по льду, а пишет собственные стихи коньками, которые он же и поет. Твиззлы, крюки и выкрюки, скобки, множество мелких и длинных петель, чоктау — все это с украшениями в виде изящных движений рук, выпадов и изгибов тела создавали невероятные, филигранные узоры. Как те самые вензеля и завитушки из, казалось, прочного и стойкого железа, на дворцовых воротах, что украшены акцентами золота. Словно он не танцует в ледовом дворце, а перебирает многочисленные коклюшки, которые ударяются друг об дружку, издавая приятный деревянный стук, а нити, намотанные на них, переплетаются в неповторимые, мелкие ажурные кружева. Никто не сомневался, что если бы ему предложили станцевать мазурку или польку, будучи на коньках, Ким бы ее не напрягаясь исполнил.       Одна из особенностей, казалось бы и так удивительно прекрасных, «кимовских» дорожек, его излюбленное, плавное, словно вода, стекающая с одного камня на другой, и доведенное до идеала движение — наклон тела и вращение как можно ниже, касаясь коленом, рукой льда. Именно этот элемент зачастую был неким акцентом на эмоциях, проживаемых Сынмином в тот момент, когда он его исполняет и чувствах, которые процеживаются сквозь наслоение главной и побочных мелодий разных инструментов, ходы аккордов и быстрые переливы звуков шестнадцатых нот.       Многие ученики Сынмина часто сходятся на мнении, что в номере, который он для них подготовил, стоит бояться не только наличия сложных прыжков, а именно дорожек шагов. Потому что по сравнению с ними, прыжки больше не кажутся такими сложными. Но в свою очередь Ким запасется огромным терпением и с пониманием относится к тренировкам данного элемента. Он и сам через это проходил и проходит всегда, когда готовит собственные номера. — Так, остановись, — Сынмин похлопал, чтобы его услышали и остановились, после неудавшегося каскада. Еще одной важной обязанностью он считал держать при себе коньки и самостоятельно выезжать на лед к ученикам, а порой и вовсе не стоять за бортиком, а все время проката на тренировке держаться рядом на дистанции и внимательно наблюдать, находить и анализировать ошибки, недочеты. А также не забывать хвалить удачные исполнения. — Послушай, у тебя немного грязно выходит этот каскад, мы его отработаем, обязательно. У тебя все получится, обещаю, — подъезжая к ученику и держа его за плечи, говорит Ким и смотрит точно в глаза. Он даже чуть присел, чтобы оказаться с ними на одном уровне. — Но для этого выговорись сейчас, слышишь? Проругайся, прокричись, бей руками лед, борты, что угодно. Выплесни все лишние эмоции, не сковывай, не держи все в себе. И как только ты почувствуешь, что внутри стало чуть легче, свободнее, мы полетим дальше, хорошо? — дождавшись утвердительного кивка на свои слова, он кивает в ответ, подбадривающе похлопывает по плечам и скользит к выходу с арены, давая время на «разгрузку» своему ученику.       И, несмотря на отношение тренера к ученикам, многие все-таки уходили. Но уходили для того, чтобы набраться большего опыта и, добившись достаточного уровня, вернуться. Вернуться тогда, когда считаешь, что лучше уже никто не сможет, когда думаешь, что вот он — мой предел, предел всех. И когда ты возвращаешься, понимаешь, что за этим «пределом» скрывается огромный мир новых возможностей, о которых никто раньше и не догадывался.       Однако, среди тех самых «многих» нашелся один — наследник искусства Сынмина, как его прозвали жюри минувшего, отгремевшего соревнования.       Феликса не пугали не сложности, у него был огромный запас времени и багаж знаний, отличные навыки, а главное — его упорство и настойчивость, края которым не было конца. Но чем он еще привлек Кима, так это своей чувствительностью. А именно тем, как он воспринимает и пропускает через себя все то, что он испытал при прослушивании музыки, сюжета выступления, просмотре фильма, прочтении книги, да всего, что угодно. Эти впечатления, которые льются из мальчика во все щели, заполняя каждый уголок, затрагивая каждую паутинку паучка, словно солнечный свет. И этих эмоций настолько много, что одними словами он описать их не может, он двигается, скачет, носиться, размахивает руками, кричит или шепчет, а может и кричит шепотом. Эта буря, которая накрывает его с головой, уносит его и на льду. Феликс в полной мере ощущает музыку, ее настроение и самые маленькие, казалось бы, незначительные оттенки. Он погружается в выдуманный образ и, порой, кажется, что не выходит из него еще длительное время после проката. Именно эта особенность в Феликсе покорила Сынмина, поэтому он согласился взять его в свои ученики. И не прогадал ведь. У его юного «наследника» не только хорошо получались тройные аксели, тулупы, как низкие, так и высокие вращения, даже в бильман каким-то сказочным образом смог изогнуться, но и те самые знаменитые дорожки шагов. Это был первый случай за тренерскую карьеру Сынмина, когда у его ученика они получались настолько хорошо, для первого раза.       Сказать, что Феликс был счастлив, узнав, что его тренером становится олимпийский чемпион — ничего не сказать. Он даже не задумывался, что такой дар ему пошлет его судьба, за что он ей благодарен. Настолько благодарен, что будет отплачивать ей своим безупречным (он уж постарается добиться такого уровня) катанием до тех пор, пока его ноги не иссохнут. А после, научиться кататься на руках, выдумает способ. Это же Феликс.       Возвращаясь к разговору двух друзей, скажу, что когда Ликс рассказывал он впечатлениях от работы со своим полюбившимся тренером, Джисон подсел к нему рядом на борт, продолжая внимательно слушать. Феликс все продолжал говорить, не затыкаясь и активно жестикулируя, из-за чего он, порой, терял равновесие на пару долей секунд и наклонялся то вперед, то назад, наровясь упасть, но вовремя хватался за бортик. Хан, наблюдающий за ним, в такие моменты дергался и был наготове его ловить.       Между тем, пока у наших друзей шел активный диалог, который больше походил на восхищенный монолог Феликса, в зале появился Хенджин, который надеялся потренироваться «сверхурочно», пока Чанбин его не выгонит. Однако он наткнулся на этих двоих. Хотя, как наткнулся… входов сюда несколько, поэтому он мог их только услышать. Увидел он их, когда решил не заявлять себя при параде, а подняться на ступеньки трибун с рядами пластиковых сидений, да повыше, и затаиться за одним из таких. Зачем ему понадобится информация, которую он, вроде как, не планировал услышать, Хван пока не придумал. Ну и ладно, потом разбрется. Лишним не будет. — О, кстати! — эта фраза прозвучала настолько громко, что даже сосредоточенный на голосе парня Джисон подскочил. Феликс, в свою очередь, тоже резко взмахнул руками, вновь теряя равновесие. Однако оба удержались на месте, после чего посмеялись. — Сынмин сказал, что совсем скоро, если я продолжу усердно тренироваться, не сбавляя набранного темпа, у меня получится четвертной тулуп! Ты представляешь? — Ли не просто сверкал, он сиял. Его веснушки, словно блестки, переливались под светом огромных ламп сверху теплыми бликами. Весь неиссякаемый восторг, который проявился на лице и в жестах, будто взорвался сверхновой, озаряя все вокруг разноцветными всполохами. — Да тише ты, грохнешься же сейчас… — Джисон все же решился слезть с бортика, надеясь, что его друг повторит его действие. Феликс вообще любил повторять какие-то забавные, по его мнению, необычные жесты окружающих. В крайнем случае, Хан бы сам его согнал с борта. Однако его надежды оправдались, и делать этого не пришлось. — Представляю, Феликс, ещё как. Я уверен, что ты его исполнишь кристально чисто, но я думаю, что если твоя «легенда» сказала «почти», значит, пока все-таки рано, тебе стоит набраться терпения и опыта. Поэтому предлагаю закругляться и…       Видимо, Феликс такого предложения не оценил. Поэтому позволил себе влезть в чужую реплику, резко прерывая ее. — Нет, ты не представляешь! Подожди, я сейчас покажу, — он срывается и, даже моргнуть не успеваешь, а блеск металла уже сверкает под ранее упомянутыми лампами, светлые волосы уже чувствуют прохладные объятия ветра, из-за набирающейся постепенно скорости, а щеки в крапинку покрываются бледным-бледным румянцем. — «Почти» — это значит, что я уже готов, просто нужно хорошенько сосредоточиться и верить в себя, ты сейчас сам в этом убедишься. Смотри, смотри, не проморгай! — в голосе почему-то слышны цитрусы и оранжевый задор, вперемешку с весельем. Феликс набирает скорость, губы изгибаются в хитрой улыбке. Слушать он никого, видимо, не собирается. — Феликс, я верю тебе, правда, когда я тебе не верил, вот скажи, а? — Джисон напрягся. Он знал про упорство своего друга, которое часто граничило с упрямством. В этом были свои проблемы, примерно такие, как сейчас, — Ликс, ты меня слышишь? Прошу тебя, возвращайся обратно, зачем тебе сейчас хвастаться-то отдельным элементом, потом полностью все откатаешь, или… или… — Джисон тараторит быстрее заводящегося двигателя моторной лодки. Он вцепился в еще теплый от их тел борт побелевшими пальцами. Голос его то взвизгивал, то ухал вниз. Нервничает. — Белка, ты не понимаешь, ты ведь сейчас такое упустишь за своими возгласами, — бубнит под нос Феликс. Он уже настраивается и цепляется глазами за лед, выстраивая траекторию для прыжка. — Феликс, ты забыл, что врач тебе говорил, да? Я же не из зависти, я за тебя переживаю, дурак! — Всё, последний козырь на него не жалеет, но и это никак не повлияло на хотя бы замедление чужих действий. Хан не выдерживает и бросается вслед за ним на лед в одних ботинках. Да и как-то плевать на это сейчас. — Ликс, остановись, говорю, сейчас же, тебе нельзя переутомлять себя тренировками, прекращай! — ноги предательски разъезжаются, не давая быстро передвигаться.       Феликс, сосредоточившись на прыжке, слышал все слова друга как из-под воды. Он уже повернулся спиной и занес ногу для прыжка, когда его окликает громкий голос, который звучит словно прилетевшее яблоко, ударившееся о гонг. Эхо еще бьется запертой в клетке птицей о каменные стены, когда слышится звук падающего тела о холодный лед и металла, беспощадно разрезающего лед, в попытках остановиться, отчего его мелкие кусочки отлетали хрустальными замерзшими брызгами в стороны.       Феликс резко останавливается и будто пробуждается от мертвого сна, в котором пребывала Аврора из сказки, которую читала ему мама. Он замирает, не видя перед собой ничего, из-за легкого испуга от громкого крика. Но когда он оттаял и начал озираться по сторонам, ища Джисона, то увидел того распластавшегося на льду и потирающего бедро. — Джисон! — Ли мчится к нему и падает на колени, не жалея их и не морщась от боли. Не чувствует. Его пугает развязка сложившегося события, ему стыдно за свое несвоевременное упрямство и настырность, которая в данном случае помешала сохранить бедро Хана целым, без ушибов. — Прости, прости меня, пожалуйста, — тараторит быстрее Хана пару минут назад. Он обхватывает чужое лицо своими крошечными ладонями, — сильно болит? Перелом? Может в травмпункт? Хотя нет, давай я лучше сразу скорую вызову…       Феликс суетится, все еще что-то говорит, между слов снова бросая извинения и вопросы о том, как Хан себя чувствует. С большим трудом тот справляется с этим нескончаемым потоком слов, говоря, что все в порядке и волноваться за него не стоит. И скорую вызывать не нужно, да, и в травмпункт мы не пойдем, не переживай, Феликс. На все его извинения Джисон отнекивается и переводит стрелки на себя, оправдываясь тем, что попросту опять забыл завязать шнурки, из-за чего он запнулся и упал. Как-то пытаясь перевести все это в абсурдный анекдот, у него все-таки получается вызвать хоть и вымученную, не такую яркую, как раньше, но улыбку.       Друзья встают, чудом не навернувшись, и решают завалиться к Джисону на квартиру, проводя вечер за просмотром несмешной комедии, которую по факту они даже смотреть не будут. Так, на фон оставят. Однако Хана интересует вот что…       Тот голос. Голос, что смог остановить Феликса от совершения прыжка. Он принадлежал не ему. И именно из-за этого внезапного постороннего вмешательства он и упал. Испугался, так как не ожидал узнать, что помимо него и Ликса все это время с ними был кто-то еще. Хан готов раскланяться перед, так называемым «спасителем», на коленях, ведь если бы не он, неизвестно, чем бы все закончилось. Не то чтобы он сомневался в умениях Феликса, нет, он просто не любил рисковать в серьезных делах, касающихся в том числе и здоровья его друга. Но в зале никого кроме них не было, он уверен. Джисон никого не видел ни при входе, ни на выходе, ни на трибунах, которые так тщательно рассматривал, пока обнимал Феликса сидя на льду, тем самым успокаивая и показывая, что все в порядке. Предположений было много, от безобидных — у его друга появились фанаты, которые просто увидели своего кумира и хотели пообщаться или сфотографироваться, а может просто посмотреть на его тренировку, до не совсем радостных — за его другом кто-то следил. Но тогда возникает следующий вопрос — зачем? Ответы именно на этот вопрос пугали Хана больше всего.       Но давайте мы вспомним об одной личности, что все это время скрывалась где-то в глубине трибун. Которая все видела, да слышала, еще и пересказать и показать сможет в деталях. Потому что как и Джисон, неотрывно смотрела на Феликса, в момент, когда тот как с цепи сорвался, выбегая на арену. Потому что как и Джисон, отчего-то переживала не меньше (если не больше) за судьбу солнечного мальчика. Только вот почему? Идеальнее момента сыскать, только понадеяться на свою черную удачу. Запнулся бы, упал, и проблема решена. Так вот, Хенджин, почему ты кричал? Почему ты выкрикивал имя человека, который собственноручно забрал твою победу? Почему ты переживал за Феликса, которого ты пару часов назад искромсать собирался? Слишком много вопросов. И все бредовые. И все без ответа. Опять солнечный мальчик шестеренки Хенджину сломал.