Из-под сколотых льдов в стакане черной мести

— Если люди-жаворонки, которые ночью спят, не спят, то это бессонница. А если люди-совы, которые днём спят, не спят, то это что? Бездневница? Безутренница?       Они лежали на скамейке. Если быть точнее, то их ноги лежали там, где обычно сидят старые бабушки, которые обсуждают всех из твоего подъезда, а вторая половина тела лежала на очищенном от внезапно выпадшего мелкого снега асфальте. Парней как-то не волновало, что на улице минус три. Хотя нет, волновало. Но только первые тридцать минут, когда Хенджин увидел Феликса в таком положении. Сначала он всеми способами пытался его уговорить подняться. Когда до него дошло, что слова в данной ситуации не помогут, то он перешел к действиям и попытался поднять его. Боже, да он даже щекотать его начал. Да, когда человек в куртке, а под ней ещё неизвестно сколько слоев одежды, это достаточно проблематично, но стоит вовремя заметить сползающий объемный шарф, как руки сразу тянутся к открытому белоснежному участку кожи. Феликс только заливисто смеется, жмурится до звездочек в глазах, извивается и содрогается. Хенджину кажется, что звездочек даже слишком много, и они вываливаются из чужих глаз, потому что сам их начинает видеть. Однако даже это не срабатывает. В ход идет тяжелая артиллерия. Грустно вздохнув, Хван сам ложится в аналогичную позу, что и блондин рядом. Вот тогда-то Феликс и приподнимается. Наслушавшись визгов, криков и угроз, мол, если он не встанет и не перестанет портить свои прекрасные шелковистые волосы, то Ли его замучает самыми ужасными способами, которые только придумает (в чем Хенджин сомневался, так как не понимал, каким образом эти способы придут в такую светлую голову), они сначала замолчали, затем посмотрели друг на друга. Смотрели, смотрели, не отрываясь. Вели разговор взглядами, сами не зная, о чем в тот момент говорили. А потом улеглись обратно. Точнее, Феликс лег обратно. Просто успокоились и смотрели на темное ночное небо. Думаете, звездное? А вот нет, пасмурное, затянутое толстым слоем облаков. Поэтому они разглядывали не звезды, а переливы оранжево-белых городских огней от фонарей, вывесок, высоток, с рекламными экранами на них и всякими прочими светяшками. — Если человек не спит сутки, то это уже не человек, это терминатор. Минимум киборг, — подумав, сказал Хенджин. Нет, пессимистом он не был, но и оптимистом, фантазером себя не считал. Возможно, реалист. Если честно, то он вообще себя никем не считал из приведенных типов. хотя знаете, правильнее сказать, не задумывался.       Такие отреченные разговоры стали некой особенностью в их взаимоотношениях. Хенджин не знал, что там на счет Феликса, но сам он ни с кем так не разговаривал. Просто диалоги ни о чем. Феликс мог вообще, извините за тавтологию, трындеть и не заметить, что его не особо слушают. Хенджину очень нравился его голос. Поэтому чаще всего он просто наслаждался такими моментами, когда после тяжелого дня, он слышал размеренную, бархатную речь Ли, которую хотелось записывать на диктофон и включать заместо колыбельной. А Феликсу было достаточно, что его слышат. Он все говорил и говорил, сам не замечая, что начинает озвучивать абсолютно все свои мысли, хотя обычно некоторые он не решается выразить вслух. Что уж говорить, даже с Джисоном он не позволяет себе такой вольности, как с Хенджином. И чего все его так сторонятся? Да, с виду дикобраз (и ему совсем не страшно сказать такое в лицо Хвану), но если поднапрячься и постараться, то потраченных усилий и нервов будет совсем не жалко, ведь за иголками скрывается очень даже милый романтик. Правда, иногда прямолинейный, не до конца понимающий ход мыслей Феликса, но это не слишком важно. Ход своих мыслей Феликс сам не всегда уловить и понять может. — Тогда ты киборг? — Ликс приподнялся на локтях и повернулся к лицу Хенджина, который все также смотрел в ночные разводы на облаках. — С чего бы это? — теперь и он дернулся в сторону собеседника. — Как с чего? Я как ни приду, даже за полчаса до закрытия, ты все еще катаешься. — А ты сам что там делаешь за полчаса до закрытия? — подловил и улыбается. Не гадко, не надменно, нет. Просто улыбается, смотря на удивленное, а потом растерявшееся лицо напротив. Хенджин часто замечал, как светлая макушка мелькала меж рядами кресел в зале во время его тренировок. Тогда он старался больше обычного, так, что даже Чан замечал резкий скачок сил и воодушевления на новые свершения и «пируэты» на льду. Когда Феликс не прокрадывался (надеясь, что Хван его не заметит) на чужие занятия по какой-то причине, становилось даже как-то тоскливо. Решив, что надо как-то спасать ситуацию, Хван продолжил, после недолгой паузы, — ты сова тогда, получается? — Я... — сработало. Растерянность испаряется без следа, уступая место задумчивости. Хенджин уже знает этот взгляд, на дне которого уже поблескивают, пока бледные, но с каждой секундой все ярче и ярче, искры. Еще немного, и он увидит там фейерверки. — Я голубь! — Феликс радостно, но в то же время удивленно вскрикивает, будто он сам не ожидал от себя подобных мыслей. Хенджин уверен, что в глазах больше не было салютов, там разлилось красочное зарево.       Хенджин садится и «обнимает» руками ноги, которые закинул на лавочку, чтобы спина не упала на асфальт. — Ты кто, прости? — держится, чтобы не засмеяться. Однако губы самовольно растягиваются в широкой улыбке. — Голубь! А ты не слышал разве? — Хенджин думал, что удивляться больше, чем в тот момент, когда Феликс это впервые сказал, тот уже не сможет. Но у него, видимо, пределов вообще не было, и любая эмоция могла возводиться что в квадрат, что в куб, или вовсе увеличиваться в геометрической прогрессии без остановки. — Это люди, которые ложатся рано и встают рано.       Хенджин не выдерживает и смеется. Не громко, не запрокидывая голову назад, а тихо, даже правильнее сказать, хихикает. Но в тихих звуках скрыты все искренние эмоции. Феликс мог даже не пытаться придумать какую-нибудь несуществующую до него шутку, он мог говорить самые пыльные анекдоты из журналов с телепрограммой с последней страницы. Хенджину становится так хорошо рядом с ним, что хочется смеяться. Потому что у Феликса слишком хорошие веснушки, слишком хорошие ямочки, когда он улыбается и слишком хорошие жемчуга вместо волос на голове. Феликс вообще слишком хороший. Поэтому он готов смеяться с ним хоть вечность и не важно, была ли на то причина или нет.       Феликс спускает ноги с лавки и полностью садится, вытягивая их вперед. Рефлекторно мотает головой из стороны в сторону. Да, пусть аллея и почищена от снега, но все же пыль и грязь осталась. Хенджин садится напротив него и тянется к шарфу. Он был длинный, теплый, широкий. По началу Хван шутил, что тот одеяло себе на шею замотал. А сейчас сам этим же «одеялом» его укутывает, потому что Ли гуляет без шапки (кстати, надо что-то с этим делать). Хенджину приходит идея, которую он сразу спешит воплотить в жизнь: часть шарфа он накидывает Феликсу на голову, как платок, а остальную часть аккуратно обвивает вокруг чужой шеи, заправляя концы под намотанные круги ткани. После этого он задерживает взгляд на веснушках. Пересчитывает. Да, они никуда не денутся, не убегут, не рассыпятся, но вот не мог Хван без этого. Ему все нужно проконтролировать самому. — Феликс, никакой ты не голубь. — Почему? — Потому что голуби серые, скучные, их слишком много, так еще и одинаковых. Никакого разнообразия. — А какой я тогда? — А ты... — Хенджин думал, что сказать. Но надумал, что в мире нет слов, способных описать Феликса. Уж слишком он нереальный, волшебный. Он не отсюда точно, он из какого-то параллельного сказочного мира. В этот момент бессовестный прохладный ветер прокрадывается под слои одежды Ли, из-за чего тот резко взъерошивается, и Хенджин не придумывает ничего лучше, чем сказать, — Ты цыпленок, Феликс.       Где-то между смехом и спорами о том, кто на кого похож, Феликс роняет предложение переночевать у него. Холодно уже на улице, да и поздно, а до его дома совсем недалеко. На последующие отговорки посыпались ответные аргументы в виде того, что ледовый дворец от дома Ли в шаговой доступности, на завтрашнюю генеральную репетицию можно пойти вдвоем, а не вылавливать друг друга в лабиринтах коридоров, как они чаще всего и делали, а также, из-за удобного расположения двух зданий — дома Феликса и ледового дворца — можно поспать подольше с утра, идти то недалеко.       Оповестив своих родных о том, что Хенджин переночует у друга, и сообщив об этом Феликсу, они двинулись в направлении его дома. Феликс от радости, что его спонтанное приглашение спокойно приняли, всю дорогу чуть ли не скакал. Зато согреется.

***

      Как вы представляете себе комнату человека, который за километр светится? Человека, которого можно вообще не считать таковым, потому что Феликс совсем не как обычные люди. Хенджин шел и думал, хотя, на самом деле, он думал над этим и раньше, что пора бы подобрать хоть какие-то ассоциации с солнечным мальчиком, кроме как иноземного жителя с другой планеты. Последнее, что надумал Хван, так это то, что если Феликс настолько неописуемый, настолько необычный, что сам сомневаешься в его существовании, то, значит, Феликс — это сказка. Самая настоящая сказка, которую читают детям на ночь. Сказка, где волшебство правит всем миром, где добро давным-давно победило зло и тьму. Где есть лес с говорящими цветами, грибами, деревьями и лесными дриадами, которые скрываются в их пушистой листве, где две луны, что видно даже днём, в виде бледных голубых тарелочек на небе, но зеленые кроны все время щекочут их силуэты и то перекрывают ветвями, то вновь показывают. Где животные все разноцветные, да настолько, что яркие краски глаза режут, а ночью, в цветных и засахаренных водоемах, сверкают чешуйки невиданных рыб и водяных змей. Где дворец стоит в самой глубине леса, чьи башни оплетают ветви высочайших тополей. К которому приведет лишь одна тропинка из сотни похожих, лишь та, откуда слышны будут звуки ласковой флейты. Словно под гипнозом будет она тебя манить к поселению фей, чьи крылья переливаются и блестят точно как мыльные пузыри на солнце. Где вместо солнца в этом мире свет будет излучать один единственный человек. Человек, который заменит феям солнце. Этого света будет так много, что хватит с избытком на тысячи лет вперед. Мир, где солнцем был бы Феликс.       Хенджин за время, когда они шли домой к Ли, надумал кучу вариантов, как мог бы выглядеть его укромный уголок. Из всех соображений в фаворитах оставил маленькую, но уютную комнатку, с разными растениями на подоконниках — от кактусов до орхидей и витого плюща. Со стеклянными подвесками у окна, из-за которых они бы даже поспорили, потому что Феликс настаивал бы на том, что не стекло это все, а самый настоящий хрусталь. И какая разница, что такие же на алиэкспрессе продаются. Стол точно должен быть завален чем только можно: где-то в углу будут книги, причем, как по фигурному катанию и по учебным предметам, так и сказки. Точно братьев Гримм, безусловно. А на них — кружки с остывшим чаем, и то, если повезет, что он там остался, а не грязные разводы. Нет, Хенджин Феликса не считал неопрятным, нечистоплотным, неорганизованным. Вовсе нет. Просто ощущалась от него эта странная натура, которая если загорится идеей, то не потухнет, пока не воплотит ее в жизнь. В такие моменты действительно забываешь о непомытых кружках (да и после этого они не сильно волнуют) и всяком беспорядке. Чуть в стороне — разбросанные ручки и цветастые карандаши. А где-то под ними обязательно закаляется огрызок ластика. Магическим образом там поместится еще и ноутбук, обклеенный как старыми, уже слегка потемневшими и ободранными наклейками, так и новыми — глянцевыми. А сами листы с наклейками, скотч, закладки на клеевой основе будут лежать в маленьком ящичке-органайзере, но с большим количеством отсеков, который стоит неровно, из-за задевшей его своим уголком очередной книжки. Под потолком протянется гирлянда, которая будет лить свой теплый ненавязчивый свет на стены. Возможно, она будет являться единственным используемым источником света, так как пыль, собравшаяся на выключателе света в комнате, явно говорила бы о том, что им давно не пользовались. Наверное, даже забыли про его существование. Точного цвета стен узнать не удастся, да и увидеть их толком не получится, потому что плакаты, с разными исполнителями и прочими известными личностями на них, перекроют их вовсе. На кровати точно лежат горы мягких игрушек, в которые Феликс если сядет, то утонет и потеряется. А на спинке кресла на колесиках, что постоянно застревают в длинном ворсе ковра на полу, висит подготовленная одежда на следующий день.       Дом, к которому они наконец пришли, находился в частном районе. Хенджин даже удивился. Не то чтобы он считал Феликса бедным, просто сам Хван жил в достойных апартаментах в недавно «отгроханной» высотке, среди каменных и стеклянных джунглей, из-за чего у него сложилось некое впечатление, что популярность проживания в отдельном доме стремительно упала. Скажем так, Хенджин просто отвык и был удивлен, что в его окружении появятся люди с частными домами.       Вокруг дома стоял черный, извилистый забор. В нем не было ни одного прямого железного прута, все загибались или закручивались в самых разных направлениях, создавая узоры. Калитка, которую толкнул Ликс, с коротким, но громким и резким визгом отвернулась в сторону, впуская хозяина и гостя.       Двор оказался на удивление просторным. Свежескошенная пожелтевшая бахрома травы, которая пахла свойственным ей освежающим запахом, маленькие фонтанчики для ее полива, чьи мелкие капли в свете маленьких, низких фонариков, что стояли вдоль дорожки, посыпанной мелким гравием, превращались в стеклянные бусины и растворялись в темноте и в той же травяной бахроме. На участке двора, который можно было пока увидеть с ракурса Хенджина, стояли старые металлические качели. Местами краска еще держалась, но в большинстве своем она либо была вся потрескавшаяся, либо ее вовсе не было. Хенджину даже не нужно было их толкать, он сразу по внешнему состоянию понял — как же сильно и противно они скрипят. Их бы покрасить и смазать, а лучше вообще заменить. Но в то же время, если их столь долгое время не убирают, должно быть, они имеют какое-то важное значение для семьи Ли? А может им просто не хватает времени на покупку новья. Все может быть, правда?       Увидев дом в первый раз, Хенджин даже удивился. Дом был одноэтажный. Даже чердака не было, вместо него — плоская крыша. Это как вообще? Феликс, вашей семье не тесно? Только спустя время, Хенджин задумался о возможном наличии подвала, который увеличит пространство.       Здание было серого цвета. По сути — большой квадрат, у которого только стороны вытянули вверх на нужное растояние. Его фундамент был настолько низким, что пол внутри него был почти на том же уровне, что и земля снаружи. Почти половина внешних несущих стен представляли из себя панорамные окна от пола до потолка. Поэтому оставшаяся часть внешних стен представляла из себя серый бетон. — Феликс, а вам не страшно, что за вами можно легко следить? — подходя к стеклянной двери спросил Хван. Слева от нее — бетон, справа — стекло. Подождите, сейчас Хенджин привыкнет, перестанет удивляться, и мы закончим акцентировать на этом внимание. — Что, прости? — Феликс резко оборачивается. До него не сразу доходит смысл чужих сказанных слов, потому он и отвечает не сразу, — а, ты про окна. Да нет, в общем-то. Посмотри на это с другой стороны: можно разглядывать город и людей прямо не выходя на улицу, будто ты уже гуляешь. — Получается, не за тобой следят, а ты следишь? — Ну или так, — Феликс в ответ на эту мысль хихикнул и открыл дверь, что, оказывается, отъезжала в сторону.       Внутри все было выполнено в теплых оттенках серого с включением светлого дерева. Крючки для одежды, пуфики и полки шли вдоль темной стены, прорезающей пространство внутри насквозь — от стены слева от входа до противоположной. Прихожей или коридора так такового не было, они сразу оказались в гостиной, полностью окруженной стеклом, которая плавно переходила в кухню. Вдоль той самой вышеупомянутой левой стены стояли стеллажи. Стенок у них не было, только черные металлические каркасы со свтелыми деревянными полками, на которых лежали книжки, фоторамки, отчего-то пустые, документы, горшки с цветами или другими вьющимися растениями, что оплетали холодный металл. В большинстве все предметы лежали на первых нескольких полках, когда верхние пустовали. Хенджина это даже позабавило, сам он до них доставал, а вот Феликс — нет.       Между стеллажами разместились две двери: одна была чуть ближе к двери на улицу, а другая чуть подальше, ближе к противоположной стене. Жилые комнаты, скорее всего. Хван туда заходить пока не решился. Он сам за собой не заметил, как ускакал уже куда-то вглубь квартиры, попутно рязглядывая все, что здесь было. Совсем забылся за изучением нового пространства. Нет, не так он представлял жилище Феликса. Но, быть может, в его комнате что-то изменится и разбавит эту серость? Кстати, а где он.       Оборачиваясь, хотя, скорее кружась вокруг себя, Хенджин дергает головой в разные стороны, ища своего друга. Казалось бы, маленькая квартира, а дом вообще можно считать крошечным, а он умудрился потеряться здесь. — Феликс? — робко, негромко его зовет. Оборачивается вновь назад, бросая взгляд на гостиную. Парень нашелся за белым тканевым угловым диваном, который стоял спинкой к Хвану. Помимо светлой макушки Феликса, была еще одна, с дулькой, откуда волосы заметно повыскакивали и пристроились у чужого лица. Включенный светильник на длинной ножке-дуге, что стоял рядом с диваном и разливал свет цвета топленого молока, с ракурса Хвана находился за головами двоих, потому когда они обернулись на его голос, их лица обрамляла белая бахрома, из-за сложившегося контрфорса. Другого источника света, кроме как светилника и выключенного точечного света над барной стойкой в помещении не было, поэтому и без того плавные и изящные черты лица незнакомой женщины в данной обстановке красиво подсвечивались теплым светом, сглаживая еще больше. Она приветливо улыбалась, поэтому на щеках проявились небольшие ямочки (как у Феликса, точь-в-точь!), а у левых уголков глаз собралась пара мелких тонких морщинок. Но они не состаривали ее, наоборот, она выглядела так живо, тепло, мягко, словно воплощение уюта. — Здравствуй, Хенджин! Я очень рада тебя видеть, правда, — мёд. Мёд - это первое, что всплыло в голове Хенджина, когда он услышал ее голос. Тягучий, сладкий, янтарный. Захотелось упасть к ней в ноги и попросить рассказывать что угодно, любой бред, любую небылицу, случай из жизни, абсолютно все, что только в голову взбредет, только бы слушать ее голос. Так спокойно на душе от него становится. — Что же ты, как не родной, иди к нам, не стой в темноте.       И Хенджин, будто под гипнозом, не смог отказать, обошел диван и сел рядом с Феликсом.       Женщина оказалась мамой Ли. На ней был теплый вязаный белый кардиган, примерно до колен. «Примерно», потому что она расслабленно лежала на длинной части дивана, с накинутым поверх пушистым пледом. Все вмиг так посветлело. А ведь Хенджин просто увидел человека, хозяйку, живущую здесь. Все из суровой строгости преобразилось в, пусть и маленькую, но теплую и уютную квартирку. Стены не давили, темные цвета не навевали скуку и разочарование в жизни. Наверное, они здесь для того, чтобы спасать неподготовленных незнакомцев. Хенджин видел только двоих из семьи Ли, но от них исходил такой яркий свет, что даже игра в жмурки ситуацию не спасет. Вот темные стены и действовали как солнечные очки, создавали некую гармонию, равновесие между сиянием и тенью. Знаете, эта серость ничуть не сковывала этих двоих. Наоборот, на темном фоне они горели только ярче. Видимо, функция защитных очков не работает. Хенджин и не против.       На кофейном столике стояла тарелка, а на ней лежали вилка и нож, испачканные в застывшем, ранее горячем и тягучем, плавленном сыре. Еще стояла кружка с не до конца выпитым чаем. На дне осталось немного жидкости, в которой плавали крупные кусочки листов чая, из-за чего его слабый запах все еще витал в воздухе. Феликс, взяв посуду ушел за сидящих людей, на кухню. Послышался приглушенный щелчок — включился свет ламп в потолке над барной стойкой. Хенджин обернулся назад.       Система шкафов, что стояли и висели на стене также были выполнены в нейтральном цвете. Только столешницы деревянные. Все так чисто — все вещи на своих местах, от того казалось так пусто, пока Феликс не открыл шкаф со стоящей в ней посудой или ящик, где лежат столовые приборы. Но как только каждая вещь возвращалась на свое законное место, а после закрывалась глянцевыми дверцами, то вновь все становилось слишком чисто. Но дискомфорта от подобной пустоты не ощущалось. Возможно, это просто теплый свет оказывал свое влияние.       Вернулся Феликс с горячим стеклянным чайником, в котором виднелись темные листья и цветы, плавно кружащие в водовороте цветной воды. Налив в пустующую кружку травяной чай, он присел подле мамы, переплетая ее пальцы со своими, и что-то то ли спросил, то ли кратко рассказал тихим басом. Казалось, что Феликс не говорит, а мурчит.       Хенджин вдруг заметил одну вещь — с того момента, как он зашел в дом, Ликс ни разу не смеялся или улыбался. Нет, его светлые лучи не потухли, не исчезли. Просто стали светить чуть бледнее, как будто они тянулись теперь не от солнца, а от луны. Он, скорее, был чем-то очень обеспокоен, пусть и пытался это скрыть. Но то, как он все время старался избегать пересечения взглядов с ним, все время отворачиваясь, подрагивания пальцев и его резкий, спонтанный уход на кухню, который он аргументировал как порыв угостить гостя чаем — все это в мыслях Хвана складывалось только в догадку о том, что Феликс о чем-то переживает. Может, это из-за завтрашней генеральной репетиции и последующего скорого соревнования? Но Хенджин видел, пусть и кусками, отрывками выступление Феликса, и несмотря на то, что ему доводилось наблюдать его номер не единожды, он все равно каждый раз испытывал культурный шок от мастерства парня. Мастерства, что росло не по годам, не по дням, а возможно даже не по часам. По минутам. По-хорошему, это Хенджину стоило бы начать задумываться, как бы не упустить свое золото и место на пьедестале в этот раз. Однако, отчего-то ему не хотелось об этом думать больше. Прямо сейчас он смотрел на миниатюрную звездочку, которое выглядело бесподобно даже тогда, когда его лицо не трогала улыбка. Хенджин думал, что ему даже повезло ее увидеть. Ведь не он добивался греться под ее лучами, а они искали и пробивались сквозь тучи, туман и его колючие ветви вееобразного боярышника. Надо же, а если бы он не поддался чужим чарам, где бы он был сейчас? Может, накатывал бы лишний час на арене? Шатался по коридорам с Минхо, стараясь не попасться на еще одной запретной шалости? Несмотря на сложившиеся обстоятельства, Хенджин ни о чем не жалел. Он не жалел, что позволил себе хоть раз возможность снять с себя обязанность контролировать каждый свой шаг, любую ситуацию, в которую попадал, каждую мысль. Иначе бы он не сидел сейчас в чужом доме, который в итоге ощущается роднее, чем кровать в своей комнате в апартаментах.       После недолгого разговора с кружками горячего чая (который оказался на редкость вкусным, к удивлению Хвана), что состоял лишь из того, что мама Феликса пересказывала и даже цитировала слова сына, когда тот возвращался домой и восхищался своим кумиром, который так просто сидит сейчас напротив и хихикает, скрывая улыбку в стенках кружки, и смущенных попыток Феликса прекратить ее рассказ, друзья приняли решение удалиться в комнату. Время все-таки уже позднее. Хотя, понятное дело, они даже если лягут, то еще как минимум часа два проболтают ни о чем.       Феликс проводил Хенджина к себе и ушел обратно в гостиную, сославшись на то, что принесет чего-нибудь съестного, на случай, если ночью захочется пить или кушать. Хван, конечно, ограничивался только водой, но мысль о том, как забавно выглядит Феликс, крадущийся на кухню, как мило со стороны выглядит его лицо, его набитые печеньками щечки теперь надолго отложится в его голове. Дверь в комнату была той, что ближе к двери на улицу, напротив гостиной. Как только он повернулся и взглянул на помещение, мозг у него, мягко говоря, сломался.       Вы ведь помните, какие миры присвоил Хенджин Феликсу, да? А комнату в его представлении? Так вот, главная загвоздка как раз в этом моменте.       Напротив входа было стеклянное панорамное окно в пол, собственно, оно буквально заменяло одну стену. На улице темно, поэтому, что там за стеклом не особо видно. Но, не поверите, на этот раз не окно привлекло и удивило Хвана. А полная противоположность всех его догадок.       Темные стены, широкая кровать с белым чистым постельным бельём. Хенджину даже показалось, что его совсем недавно постелили. Или им попросту еще пока не пользовались. С одной стороны тумбочка, на которой лежали зарядка от телефона, кейс от беспроводных наушников, с другой — небольшой стол, на котором аккуратно лежало пару книжек, а рядом с ними ноутбук. Справедливости ради, здесь он угадал, тот действительно был облеплен самыми разными наклейками. Даже кресло было задвинуто под стол! Напротив него, у другой стены, стоял ничем не примечательный светлый шкаф. А чуть левее него висел телевизор, который можно смотреть сидя на кровати.       И это все. Серьёзно, как угодно, но совсем не так представлял себе жилище Феликса Хенджин. Возможно, да, мелькнул где-то на затворках сознания подобный стиль, расстановка и интерьер, но сразу был отброшен куда подальше и оставлен только на самый последний, крайний случай.       Хенджин часто размышлял о том, что комната человека может многое рассказать о ее жильце. Когда его приглашали в гости, он мог подолгу прогуливаться по чужой квартире, вглядываясь в детали. Но данный случай либо являлся исключением, либо.. неужели у Феликса на душе так пусто? А ведь с виду так и не скажешь. Да ну, нет. — Я вернулся! — вернулся в приподнятом настроении и с улыбкой не только на лице, но и в голосе, и в глазах. Осталось лишь надеяться, что она не выдавленная, а настоящая. Странно, что Хенджин его не услышал. Видимо, у того не было привычки закрывать за собой дверь в свою комнату. Удивительно, сейчас такого человека редко встретишь. — И принес нам печенье!       На стол опустилась фарфоровая тарелка с тихим звяканьем. На ней лежали хлебные звезды с начинкой, которая напоминала цветное стекло. Взяв две звездочки в крохотные ручки, Феликс поднес их к глазам. Если бы у Хенджина сейчас под рукой был карандаш и хотя бы оборванный листочек бумаги, он бы быстро набросал этюд, где смеющийся человек, стоящий напротив него, показывает ему какие моднявые у него очки.       Оставшийся, пусть и короткий, но точно яркий остаток вечера они провели вдвоем. Листок все же нашелся, а набросок все же нарисовался. Феликс, как только рисунок был готов, с легкостью, не встречая сопротивления, выхватил его из-под чужих пальцев. Подбегая к окну, за которой была кромешная тьма, из-за чего его отражение при включенном свете в комнате было отлично видно, Ли долго крутился и вертелся, попутно отмечая, насколько похожи настоящий и чернографитный Феликсы. Хенджин впервые так сильно смущался и краснел. Обычно, несмотря на похвалу в сторону его творческого увлечения, он все равно видел недостатки и ошибки, которые хотелось подправить. Однако со временем он понял, что если вечно все исправлять, может стать только хуже. Но Феликс был настолько волшебным, таким красивым и изящным, что на рисунках не хотелось что-то исправлять. Он получался с первого раза, сходу, будто Хван всю жизнь только его и рисовал, поэтому рука выучила все чужие изгибы и мелкие детали. Ему даже не пришлось брать в руки ластик. Феликс всегда и везде был живым и ослепительно ярким, что в жизни, что в набросках. Что же ты творишь, солнечный мальчик, не видишь, тут человек сейчас ослепнет от твоего искрящегося песка на коже.       Парни успели посмотреть первые двенадцать минут и конечные титры фильма, который так «хотели» оба посмотреть. А все время в середине сменяющихся картинок, они попросту дурачились как пятилетние дети в детском саду. И пусть Хенджин потом не удивляется, почему у него в галерее телефона куча фотографий, где они пытаются удержать звезды из печенья на глазах, представляя, что это очки. Или фотографий, которые делал Феликс исподтишка, подглядев чужой пароль. Фотографий, которые, возможно, были не самыми удачными и невыполненными с высоким профессионализмом. Да, смазанные, размытые, то слишком приближенных к лицу, то наоборот, отдаленных, но на которых был Хенджин. Живой Хенджин, настоящий. Хенджин, который смеётся так, словно ветер играется с опавшей листвой, а те, кружась в воздушном вальсе и задевая друг друга, приятно шелестят. Хенджин, который голову задирает, а в уголках его прекрасных глаз скапливаются счастливые слезинки. Ему не грустно, нет. Это от радости, которой за пару часов стало так много, что хотелось плакать от того, что удача в обнимку с судьбой свели его с мальчиком солнцем. Что сейчас он не одиноко смотрит в свой потолок, а пересчитывает веснушки и придумывает названия созвездиям, которые существуют только на чужих щеках.       Так и уснули: Феликс, что без стыда и совести оплел его всеми конечностями, и Хенджин, который, в общем-то, не был против. По началу, он даже не заметил этого, так как был занят придумыванием новых названий. Заметил только тогда, когда услышал милейшее сопение, и когда нос зачесался, потому что чужие перламутровые волосы его щекотали. Где-то на двадцать шестом созвездии Хенджина забрали в царство Морфея.

***

      Если вам интересно, насколько вы проворны и аккуратны, при этом не издавая какого-либо звука, то попробуйте проснуться раньше человека, который видит n-ный по счету сон и лежит прямо на вас. Для любителей задачек повышенного уровня: человек не просто лежит, а обвивает вас, словно коала эвкалиптовое дерево.       Немного опережая события, могу сказать, что Хенджин с заданием справился.       Конкретно сейчас он стоял посреди совмещенной гостиной и смотрел в стеклянную стену. Вчера они пришли поздно, на улице было темно. Поэтому он не мог заметить, что стена эта отъезжает в сторону, пропуская на задний дворик. Дворик, сам по себе, небольшой, но Хенджина поразило следующее.       Если говорить о рисовании, то Хенджин не считал себя пейзажистом, например. Ему больше нравилось рисовать портреты. Каждый человек по-своему прекрасен, стоит лишь приглядеться и захотеть увидеть это прекрасное в ком-либо. Но еще одной страстью были цветы. Хенджин обожал их рисовать. Сам особо не понимал, почему, но когда он рисовал именно их, то расслаблялся больше всего. Наверное, прорисовка всех лепестков и прожилок в листиках действовала как незатейливое рисование мандалы. Хвану даже как-то пришла идея совместить два направления: рисовать цветы, которые ассоциировались с тем или иным человеком, или человека — воплощение цветка. Почему бы и нет? Мозг надо как-то разгружать для новых идей, отчего бы и не исполнить старые в жизнь. Тем более, пока воображение еще работает, надо его ловить и пользоваться моментом.       И учитывая всю любовь к цветам, которые он бережно вырисовывал в своем альбоме тонкозаточенным карандашом, едва касаясь бумаги, словно боялся порвать хрупкие и нежные появляющиеся лепестки лилий, представьте изумление Хенджина, когда он увидел в маленьком дворике цветочный сад.       Самое удивительное, как на такой маленькой площади все умещалось. Но выглядело это великолепие бесподобно. Спросонья казалось, что это брызги ярких красок, которые хаотично появились на холсте, покрытым темным травянистым зеленым. Хенджин не смог более оставаться в доме, он прямо босиком вышел на улицу, ощущая приятную щекотку недавно стриженного газона.       Погода, да и время года были не самыми подходящими для цветения, поэтому кусты дейции Хенджин узнал лишь по характерным листочкам и веточкам. Интересно, а у них какой вид: белые или розовые цветы? Надо будет спросить. (Вообще, Хенджин надеялся увидеть их цветение воочию.) Но даже так, красные японские, пока еще низкорослые клены яркими пятнами притягивали к себе взгляд. Небо затянуло серыми хмурыми облаками, поэтому контраст между ними и веселыми огнями деревьев чувствовался еще чётче, чем если бы стояла ясная погода. Листья словно светились, как китайские фонарики в тесных переулках. А когда ветер колыхал тоненькие и хрупкие ветви, фонарики срывались с едва заметных веревочек и улетали в неизвестном направлении, создавая хоровод в воздухе.       Здесь было так тихо и спокойно. Захотелось остаться здесь навсегда. Просто сидеть, слушать перешептывания растений, наблюдать за их рукопожатиями веточками. Среди кустов дейции стояла лавочка, но Хван ее проигнорировал, опускаясь подле тонких стволов маленьких кленов. Он бы почти задремал и замерз в одной толстовке и спортивных штанах, если бы не вовремя подошедший Феликс. Сначала показалась его светлая макушка, а после кусты, что когда-нибудь зацветут (как выяснилось позже) белыми нежными гроздьями цветов, напоминающими колокольчики, дрогнули, и из-за бархатной листвы появилось лицо Феликса. Волосы находились в состоянии творческого беспорядка, а сам парень все еще тёр маленькими кулачками глаза, убирая сон из глаз. — Почему ты не рассказывал мне о вашем чудесном саде? — Хенджин все еще сидел на траве с прикрытии глазами. Говорил тихо, словно опасаясь нарушить диалог между деревьями. — Его ночью же не видно, думал, при свете тебе показать, — он немного помедлил и добавил, — этот сад — мамина отдушина.       Хенджин резко распахнул глаза и дернулся в сторону Ли. Ему теперь казалось, что он посягнул на что-то личное, по факту, чужого человека. Нарушил границы, которые ему пока не позволено переходить. Вмиг стало не по себе. Заметив резкость в движениях Хвана и промелькнувшую панику с примесью стыда в чужих глазах, Феликс поспешил его успокоить. — Не переживай, она будет только рада, что тебе здесь понравилось, — а после счел нужным еще «досказать», — все в порядке, Джинни.       На этом моменте мысли Хвана обрываются. Нет, не из-за страха. Обрываются потому, что он изо всех сил старается запомнить все в этом обращении, пояторяя у себя в голове только что прозвучавшую фразу по нескольку раз. Если бы в голове была акустика, то эхо от постоянно повторяющейся фразы ударялось не только об несуществующие стены, но и путалось бы в мнимых прозрачных звуках от второго эха, третьего, четвертого и так до бесконечности. Хван старался выжечь у себя на извилинах и внутри мозга все: интонацию, звуки, хриплый низкий голос с утра, паузы между словами, вдох перед началом фрвзв и выдох в конце. Как-то за всем этим он не слышит адресованный ему вопрос, отчего Феликсу приходится его слегка встряхнуть за плечо. — Ты завтракать будешь? — раз-раз, вызываем Хван Хенджина, прием, просьба отреагировать и ответить на поставленный вопрос. — А? Д-да нет, с утра тяжеловато еда идет, — отчасти он сказал правду. Но и упускать шанс, чтобы лишний раз попробовать еду Ли, не хотелось. Однако навязчивые мысли о том, что таким образом он доставит лишние хлопоты и проблемы, все же одержали победу, заставляя отказаться. — Но я уже приготовил тебе омлет и заварил чай с цветочками, — было в голосе Феликса что-то грустное и досадное. Пусть он и пытался надутыми губками и милыми глазенками-бусинками хотя бы заставить Хенджина вновь задуматься над своим ответом (а хотелось, чтобы тот и вовсе передумал, в корне изменив свое решение), но, видимо, шанс того, что такой трюк не сработает, он тоже предусмотрел, отчего и расстроился. Однако старался надеяться на лучшее. И не зря. Потому что Хенджину глазки можно не строить. Хенджину достаточно услышать то, что Феликс, вставший с утра не до конца проснувшись, первым делом пошел готовить завтрак специально для него. Еще и чай заварил ему вкусный, как вчерашний. Запомнил ведь, что тот ему понравился.