Глаза цвета флуоресцентных звезд

Ты все время чем-то занят, потому что когда отвлекаешься — думаешь о Джейке. И ты не можешь поверить, что теперь одна мысль о нем проедает твое сердце насквозь, все же шло так хорошо, мать твою. Но ты опять все испортил. Тебе хочется разреветься, и ты держишься из последних сил и с усилием смаргиваешь слезы, когда все начинает плыть перед глазами — Страйдеры, блядь, не плачут. Плакать ни черта не иронично. Ты практически не ешь. От вида рыбы тебя чуть ли не тошнит, поэтому ты отворачиваешься, закрываешься в своей комнате и перечитываешь мангу, которая давно начала разваливаться от сырости. Когда ты доходишь до любовных признаний и поцелуев, голод даже немного притупляется от расцветающих в животе чувств. На следующей странице ты швыряешь мангу в стену. Пол усыпан мокрыми черно-белыми листами. Во время уборки ты находишь в одном из ящиков пачку чистой бумаги. Чудо, что она у тебя вообще осталась — ты думал, что давно все исчертил. Ты берешь в руки лист, уже пожелтевший, и хочешь найти чернила, которые должны лежать где-то в одной коробке с акварелью и маслом, хочешь написать послание, сунуть его в бутылку и кинуть в море, потому что это — единственный способ хоть как-то связаться с Джейком. Прямо как в фильмах. Ему бы понравилось, думаешь ты, и на короткое мгновение тебе кажется, что именно для этого он и пропал, не сказав ни слова. Правда, бутылки у тебя есть только пластиковые. Он точно бы разочаровался — определенно бы надеялся, что ты, по классике жанра, где-нибудь отроешь стеклянные. Но ты не пьешь, а если бы пил, то вряд ли бы чувствовал себя от алкоголя хоть насколько-то счастливее. Ты сжимаешь руку в кулак, и лист мнется под твоими пальцами. Ты комкаешь его и кидаешь не глядя, куда-то в глубь комнаты. Утром ты находишь отбойное течение и забрасываешь в воду бутылки как можно дальше и знаешь, что еще об этом пожалеешь. Дома голова вдруг начинает раскалываться. Ты пытаешься это игнорировать, продолжаешь над чем-то работать, но не выдерживаешь и сворачиваешься на полу, подтянув колени к груди. И пол оказывается невыносимо холодным, когда ты прислоняешься к нему щекой, а очки режут переносицу и сдавливают виски, поэтому ты отбрасываешь их куда-то к столу и заслоняешь глаза ладонью. Другой рукой ты зарываешься в собственные волосы — цепляешься и надеешься, что скоро все пройдет. Ты лежишь так до самого заката, и горло пересыхает до невозможности. Ты доходишь до кухни, наливаешь себе всю воду, что осталась в бутылке, и выпиваешь залпом. Стакан разбивается об пол — ты его не выронил, а кинул, потому что ты взрослый, покупал его на собственную зарплату и можешь позволить себе бить посуду, если захочешь; у тебя все равно осталось три точно таких же. Тебе хватило бы и одного. Осколки разлетаются по всей комнате и оказываются под диваном, перемешиваются с металлическими частями будущего робота, и тебе уже не важно, как ты будешь все это убирать. Ты накидываешь на себя тяжелую куртку и идешь к маяку. И ты долго думаешь его не зажигать, чтобы если Джейк и решит вернуться, то не сможет или наскочит на мель. Потом думаешь зажечь, чтобы он знал, куда ему плыть не стоит, потому что маяков вообще-то нужно остерегаться, придурок, зачем ты вообще решил идти на свет, как ебаный мотылек. Ты мотаешь головой и делаешь свою работу. Хал ненавязчиво — что очень на него не похоже, но ты не жалуешься — напоминает о себе и предлагает сыграть с ним в шахматы. Вы — ты — садитесь на диван, стараясь не наступить на стекло, расставляете фигуры на свои места и играете до тех пор, пока Хал гордо не объявляет тебе шах, от которого невозможно уйти. Ты соглашаешься на ничью и уходишь прибираться, но осиливаешь только половину комнаты. Стекло капканом остается на полу. Ты только надеешься не забыть про него с утра.

***

Ты перестал считать и не знаешь, сколько проходит времени, но Хал сообщает — спустя семьдесят шесть часов сорок восемь минут яхта «Надежда» вновь пристала к берегу. Следующие пятьдесят две минуты ты проводишь на диване, скрестив ноги, потому что пол до сих пор в осколках — ждешь стука в дверь и почти забываешь читать какой-то оставленный Джейком супергеройский комикс, от которого в животе все сворачивается, а когда читаешь — не разбираешь слова. Джейк не приходит, и ты впервые идешь к нему. Ты стучишь ногой по панели, прежде чем спуститься в трюм. Джейк отрывается от книги, поднимает голову и пересекается с тобой взглядом — действительно пересекается, потому что впервые смотрит тебе прямо в глаза, потому что очки ты оставил дома. Ты здороваешься, и тебе внезапно становится жутко неловко. — Ты еще не завтракал? Джейк пожимает плечами, затем все-таки качает головой. — Я принес тосты, — продолжаешь ты. — Знаю, они тебе, наверно, уже надоели. На этой неделе должны привезти продукты. Джейк наигранно морщит нос, когда ты ставишь перед ним тарелку, и смеется. Он встает, медленно и как-то угловато. Ты занимаешь его место, хотя диван достаточно длинный для того, чтобы вместить хоть двух, хоть пятерых человек. Джейк ставит чайник и долго роется в шкафчике в поисках чая — ты замечаешь его сразу же, упаковка большая и яркая. — Действительно клевая яхта, кстати, — говоришь ты, потому что ничего другого в голову не идет. Джейк достает фарфоровый чайник в виде лягушки и аккуратно насыпает в него заварку, а затем разворачивается к тебе, почему-то с чайником в руках, и опирается о столешницу так, что тебе кажется — если он согнется, то тут же сломается. — Моя любимая, да — улыбается. — Она достаточно просторная для того, чтобы не чувствовать себя взаперти, и недостаточно огромная для того, чтобы чувствовать себя одиноко. Тебе хочется столько всего сказать. Ты молчишь. — Она мне почти как дом, потому я и держу здесь свои пожитки. Ты осматриваешься как по команде. Комната забита вещами настолько, что становится душно, и дыхание окончательно перехватывает, когда ты видишь среди трофеев свою коллекционную фигурку — ты когда-то разрешил ее взять. На стенах висит оружие, а еще фотографии и картины, самые разные, от выцветших женщин до моря, и все — синие, словно это его любимый цвет, но ты еще в первые дни выяснил, что больше всего ему нравится лесной зеленый. Ты оборачиваешься — в углублении в стене стоят книги, отгороженные перекладиной; ты не узнаешь ничего, кроме классики и пары бестселлеров, потому что все остальное — фэнтези и приключение. Чуть дальше в точно таком же отсеке беспорядочно лежат диски с фильмами. Ты сидишь слишком далеко, и ни одного названия не видно. Джейк едва заметно скользит по столешнице вправо — влево — и закрывает собой стопку разбросанных на столе дисков. Его палец аритмично стучит по фарфору. — Она случайно не из какого-нибудь фильма? — спрашиваешь ты, подпирая подбородок рукой. — Что ты, нет. Эта нет, — снова улыбается в ответ Джейк и прищуривается. — А вот другие — да. Он отвлекается на то, чтобы заварить чай, прежде чем опуститься с тобой рядом и начать увлеченно рассказывать про судна, про то, как долго искал ту же модель, что и в «Уикенд у Берни», и как едва не бросил идею с морскими путешествиями, потому что решил, что не готов к подобной ответственности. Его тост снова стынет на тарелке. Как же ты по этому скучал. — Но я рад, что не сдался, — подытоживает Джейк. Он отпивает из чашки, тоже в виде лягушки — тебе интересно, пьет ли он из нее каждый день — и отворачивается. — Я бы не встретил стольких людей. И глубоко внутри ты чувствуешь что-то до ужаса горькое и противное — от вида разбросанных повсюду воспоминаний, от внезапного осознания, что после встречи с Джейком тебе не одному пришлось что-то потерять. Ты подавляешь это чувство особенно упорно, потому что, действительно, во всем виноват только ты. Джейк подтягивает одну ногу к груди, а другую подкладывает под себя, и его колено упирается тебе в бедро. После завтрака ты говоришь, что тебе нужно работать. Джейк тут же вызывается помочь. Он широко улыбается, когда ты обещаешь дать ему покрасить маяк в зеленый, хоть и не верит сначала — маяки не бывают зелеными. Но ты убеждаешь его, что, конечно, бывают, и он хлопает тебя по плечу и долго не убирает ладонь. Ты выдаешь ему ведро краски, которая оказывается через чур светлой, и он усаживается на землю и рвет траву с таким видом, будто вот-вот заплачет. Ты находишь черную и смешиваешь, как можешь — и получается все равно неплохо. Джейк начинает красить снизу, а ты — сверху, и маяк настолько высокий, что вы совершенно друг друга не слышите. Джейк покрывается зелеными пятнами, но замечает это не сразу, потому что краска слишком сильно сливается с его и так зеленой рубашкой, а когда пытается отмыть — краска только сильнее впитывается в ткань. И он пожимает плечами и говорит, что очень любит, когда от приключения остается какой-то след, и почти начинает рассказывать про все разы, когда ему приходилось зашивать рубашку. Ты прерываешь его, чтобы сказать, что он — идиот, но его улыбка остается прежней. Ночью начинается дождь.