Миазмы

Осень наступила быстро. Листва пожелтела, иссохла, оставив после себя голые ветки. Лёгкий мороз уже пробирался под форму, заставляя плотнее кутаться в шинель. Птицы давно улетели на Юг, погружая лес и деревню в тишину. Меланхоличной атмосфере сильнее способствовали недавние события, повергшие людей в первобытный ужас. И были это вовсе не сражения, прошедшие парой месяцев назад в окрестностях. О них напоминали лишь следы от гусениц, да поваленные деревья. То, что произошло здесь, менее прозаично, но не утратившее от этого безобразной жути. Деревня расположилась внутри леса, средь множества холмов. Рядом протекала небольшая речка с бурным течением. В округе росло огромное количество яблонь, чьи плоды раскидало по земле. Некоторые из них погрызли черви, другие животные, но большинство остались нетронутыми. Милое место, чей покой нарушало зловоние миазмов. Смерть и запустение царили в некогда оживленной деревне. Останки пары солдат лежали в небольших норах, которыми была изрыта земля. Отдельные части людей растаскало дикое зверьё: кости лежали у порогов домов, а то и посреди улицы, куски мяса валялись в траве и смердели. Эрих закурил, пригладив растрепавшиеся светлые волосы. Его отправили найти и узнать, что случилось с пропавшими людьми штурмбанфюрера фон Лангена и взвода солдат Вермахта под командованием лейтенанта Кунца. В начале осени с ними потеряли связь, а несколько машин, отправленных к ним с поставками, исчезли. До Эриха посылали одну группу, но те не смогли доехать. По дороге вечно случались неполадки с автомобилями и проблемы с проездом, под конец на них и вовсе напали партизаны, перебив половину людей. Их тела с перерезанными глотками доставили обратно. Узнать причину смерти солдат удалось непросто, ввиду их растерзанного состояния. Но все же они смогли предположить, что смерть наступила от кровоизлияния из сонной артерии, а дальше уж дело за зверьём. Но вот остальные трупы бойцов, как и деревенщин, не удалось найти. От них остались лишь разводы крови, ведшие в сторону леса. Произошедшее вгоняло в уныние. Идя на войну, Эрих чувствовал ответственность своего поколения немцев перед другим. Он сражался не столько за нацисткий режим, сколько за народ, парней, которые впервые увидели те ужасы, которые ранее происходили в 1914-1917 годах. Эрих шел на войну, чтобы покончить, наконец, с русской угрозой, чтобы следующее поколение не прошло через это снова. Он надеялся на светлое будущее, воевал ради него. Он обязательно поквитается с теми, кто сделал это с людьми.

***

Месяцем ранее: Зрачки мерцали в темном углу комнаты, не освещенной керосиновой лампой, тени мельтешили в уголках глаз. Искорёженные образы, изломанные, как сучки, болезненно белые фигуры. Они преследовали его, не давали спать по ночам, приходили во снах, выли замогильным голосом в попытках ухватиться за китель и разворотить грудь. Мелкие блошки так и бегали по телу, вгрызались в него, заставляли раздирать себя до крови и скрежета зубов от колющей боли. Черви грызли кожу, проделывая в ней дырки, похожие на те, что остаются после личинок на спине у лягушки. Такие же мерзкие, отвратительные, они кровоточили, заливали все тело и пол. Дитрих надавил на виски, силясь прогнать морок. Перед глазами все плыло, чернила капали с пера прямо на пожелтевший лист, расползаясь пятнами в уголке. Из-за стены раздался тихий шорох, сопровождаемый хриплым скулежом. Мерзкая бабка опять не спит, все мямлит себе под нос чушь. Только и может, что выкрикивать имя дьявола в бреду, да брызгать слюной. Застрелил бы, но девчонку жалко, будет горевать по старой карге. Надо было сразу в расход пустить и не цацкаться. Да вот по началу не выглядела она полоумной, могла на полях работать, да дом отдраивать дочиста. Правда после смерти сынка свихнулась, теперь, не переставая, бубнит под нос молитвы и соль на окнах и под дверью сыплет. А внучка встаёт засветло и убирает за ней. Если бы не бессонница, то так бы и не уличил ее в непотребствах. Дитрих отложил письмо. Нет сил глядеть на собственный размашистый почерк — голова кругом из-за того, что весь день пахал как собака. С радостью пригубил бы чего покрепче, да местное пойло не лучше помоев, такое ядрёное, что утром с кровати не встать. Отодвинув со скрипом деревянный стул, Дитрих поднялся из-за стола и, потушив фонарь, приоткрыл плотно зашторенную форточку. В нос ударил сосновый аромат с ноткой гнили. Совсем недавно только вырыли общую могилу для деревенщин и забросили туда окоченевшие трупы. Мрут как мухи. Ну и пусть, нечего всякому отродью портить воздух. Щелкнула зажигалка, озаряя худощавое лицо ярким пламенем. Дитрих подпалил подрезанную сигару, дорогую, кубинскую, не ту, что курят русские. Он медленно выдохнул облако дыма, оно, завиваясь, растворилось в воздухе. Стало немногим легче. Гул в голове поутих, стало легче. Пристрастился к этому яду с концами, да так, что с корнем не вырвешь. Среди обветшалых домов виднелись темные силуэты. Они выглядывали из окон, из-за стен. Замерев, их пустые взгляды пожирали его, следили за каждым движением. На безликих лицах расползались уродливые улыбки, обнажающие перекошенные ряды человеческих зубов. Рядом раздалось унылое кудахтанье проснувшейся курицы. Она взмахнула крыльями и поудобнее уселась в запертой клетке. С пару дней назад резко пропала большая часть птиц. Их выпотрошенные тельца нашли на окраине деревни, возле туманного оврага. Один из солдат обходил периметр и случайно заметил капли крови, проследовав по ним, он нашел общую могилку с курицами. Первым делом подумали на деревенщин, но тут же отмели глупую мысль. И так здесь остались либо бабы, либо полуживые деды. Им незачем избавляться от последних крох. Особых проблем немецким солдатам столь радикальное решение не доставило бы, но каждый кусок мяса и каждое яйцо были на счету. Лишний раз перебиваться постной кашей или вязкой картошкой не хотелось. Да и убиты они чересчур зверски. Возможно, то были лисы, но возле курятников нашли небольшие следы, походящие на босые стопы новорождённых младенцев, со зверьём такое тяжело спутать. Некто прогрыз в деревянных домиках вход и выволок оттуда кур. Дырки небольшие, человек в них не втиснется, разве что шестилетний ребенок, и тому придется приложить немало усилий. Но почему их не съели? Вывернули кожу, да растаскали внутренние органы. Возможно, что-то из них и унесли, никто не рылся в останках, предпочитая просто закопать овраг. В дверь постучали. Дитрих вздрогнул и резко обернулся. — Кто? — рявкнул он. Рука тут же так крепко сжала пистолет, что костяшки побелели. — Это я, — раздался приглушённый девичий голос с неприятным слуху акцентом. — Можно войти? Дитрих замер, убрав руку с пистолета. Опять эта девчонка, вечно ей неймётся, да ещё так поздно. Подпалив фонарь, он глянул на время. Стрелки почти обозначили полночь. Дитрих подошёл к двери и, щелкнув замком, чуть приоткрыл ее. Из щели тут же показалось угловатое лицо с распушившимися русыми волосами. — Чего тебе? Ты время видела? — Дитрих нахмурился, вокруг глаз тут же появилась россыпь морщинок. — Я вам гостинцев принесла, вы ведь так и не поужинали, — Маша улыбнулась и приподняла корзинку, из которой раздавался лёгкий аромат выпечки. Опять из остатков муки и всякой шелухи приготовила. Прогнать бы, да рука не поднимается. Слишком много в ней глуповатой искренности. Она как забитый щенок, что бы с ним ни делали, а все равно желает выслужиться перед хозяином, следует лишь раз погладить по голове.

***

Тогда было солнечное утро. Он только выпил чашку не самого приятного кофе и вышел на улицу, направляясь к Кунцу, чтобы уладить несколько вопросов. Сигарета тлела на обветренных губах. Дитрих с наслаждением делал затяжки, выпуская сизый дым. Он машинально поправил чуть съехавшую фуражку, краем глаза поглядывая на трудящихся деревенщин. Тяжесть люгера ощущалась в кобуре, придавая уверенности. По веткам скакали воробьи, вдали слышалось пение птиц. Деревья приятно шуршали под лёгкими порывами ветра. Но все это спокойствие нарушало отвратительные звуки возмущения, разразившиеся из соседней улочки, порой их перебивали жалобные всхлипы и шмыганье носом. Дитрих сморщился. Гауптвахты им мало будет, если опять сотрясают воздух по пустякам. Завернув за дом, он цокнул, бросил окурок на землю и притоптал его сапогом. На траве рядом с забором сидела русская, внучка хозяйки дома, в который он заселился. Она надрывно ревела, цепляясь худющими пальцами за галифе одного из его солдат — Вольфа. Высокий и тощий парень с темными волосами, вечно задирает нос перед сослуживцами, но офицерам готов сапоги языком вылизывать. Его, на пару с другом, что вечно с ним таскается, недавно перевели под его командование. Тени плясали за спиной, касаясь крючковатыми пальцами плеч. Дитрих хотел было развернуться, наплевав на русскую, а после встречи с Кунцем узнал бы у солдат о происшествии, но приглушённое мяуканье заставило подобраться и ощетиниться. Тени за спиной оскалились, до боли впиваясь пальцами в плечи. — Что здесь происходит? — Рыкнул он и стукнул каблуками по земле. Парни вздрогнули и обернулись, пряча за спину мешок. — Эта русская пройти не даёт! — пискляво выдал низкий и коренастый, со свиным рыльцем, кажется, его звали Юрген. — Они совсем маленького утопить хотят! — воскликнула девчонка на искорёженном немецком и поднялась на ноги, сжав руки в кулаки. — Говорят уродливый! Из ярко-зелёных глаз текли слезы, а немного пухлые щеки на пару с аккуратным носиком покраснели. Страха в ней нет, лишь бессильная злоба и печаль. Дитрих в пару шагов подошёл к Юргену и, крепко схватив его за запястье, выдернул мешок. Раскрыв его, он достал из него трехцветного кота, совсем молодого, чуть ли не котёнка. У него не было одного уха, а мордочка перекосилась. Но даже столь явные дефекты не убавляли его очарования и ласковости, с которой он жался к груди Дитриха, громко мяукая. — Вы что за твари такие?! — Дитрих прописал звонку пощёчину Юргену, он стоял ближе к нему. Тот схватился за покрасневшую щеку и жалобно взвыл, отступая на несколько шагов. — На наряды вне очереди у меня пойдете! Живодёры чёртовы. Чего стоите, вылупились тут, дел нет?! Задрожав, парни переглянулись и быстро свинтили, тихо перешептываясь. Дитрих обязательно им это припомнит. Ответят еще за свои отвратительные поступки. Кот протяжно мяукнул и Дитрих поспешил аккуратно почесать его за ухом, тихо шепча слова утешения. Он никогда не позволял себе даже голоса повысить на животных, что уж говорить об насилии или убийстве. Это не мерзкие люди, которые только и думают о себе да о нажитом. Таких не жалко в расход пустить, особенно скупых евреев. — А ты чего стоишь? Иди давай, — Дитрих дёрнул головой в сторону и бросил ей в руки мешок. — Хороший, в хозяйстве пригодится Она словила его с лёгкостью и широко улыбнулась, свободной рукой протирая глаза. — Спасибо вам, у вас есть сердце, — она склонила голову и в последний раз взглянула на кота. — Что с ним будет дальше? — Отдам Клаусу, он любит животных. — Хорошо, я надеюсь, вы не против выпечки или чего-нибудь еще? Мало, конечно, осталось, но все же… — Не стоит, — перебил Дитрих и, взмахнув рукой, развернулся. Кунц его заждался, а ему ещё кота Клаусу отдать. Вот ведь парнишка обрадуется, говорил ведь, что ему одиноко. В тот вечер она все же подсунула ему еды, но от столь жалкой подачки он отказался, всерьез опасаясь за жизнь, мало ли чего подмешала. Скормил все собакам и курам, а те только вдоволь нажрались и ходили сытые.

***

— Спасибо, — Дитрих все же взял корзинку и постарался улыбнуться в ответ. Маша в мгновение просияла, отгоняя скукожившиеся в проходе тени. Рядом с ней морок исчезал, словно рассеивался от слишком яркого света. Не хотелось отходить далеко. Дитрих утешал себя мыслью, что это все на благо Рейха. Он всего-то втирается в доверие к врагу, но отчего же сердце так гулко стучит при виде нее? Наверняка на старости лет подхватил неизлечимую болячку. — Герр штурмбанфюрер, а хотите, я вам на скрипке сыграю? Старая скрипка лежала в потрепанном футляре со стёршейся росписью. Дитрих забрал ее у вшивого еврея, грязные руки которого никогда не должны были прикасаться к столь изящному и трепетному инструменту. Больше не прикоснутся. Теперь только Маша играет на ней, бережно сжимая тонкими пальцами струны, водя по ним смычком. Мелодия столь прекрасна, что невозможно передать весь испытываемый трепет и гамму эмоций. Маша училась в консерватории, хотела колесить по стране, даруя людям радость и приобщая к чему-то высокому и непостижимому. Игра на скрипке настолько его очаровала, что он не обращал внимание на опарышей, копошащихся в еде. Маша в свете фонаря походила на восковую фигуру, выполненную руками умелого мастера. Она, прикрыв ярко-зелёные глаза, стояла посреди комнаты, играя мелодию собственного сочинения. Дитрих видел, как она порой подолгу сидела за блокнотом, аккуратно выводя ноты. Отчего на ее среднем пальце расползлась еле заметная мозоль. С концом музыки пришла тишина. Дитрих чувствовал, как в груди бухает сердце. Фигуры за спиной замерли, будто понимая важность момента. — Как вам? Мне кажется последняя часть ещё суховата, — Маша прикусила губу и взмахнула смычком, вырисовывая перед собой ноты. — Прекрасно, — Дитрих встал и подошёл к ней вплотную. Грудь тут же заполнил сладковатый аромат, смешанный с почти выветрившимся запахом трав и выпечки. Маша широко улыбнулась и тихо хихикнула. Кончики ушей и щеки у нее покраснели, а рука непроизвольно принялась теребить подол широкой юбки. — Вы как всегда многословны. — Предпочитаю словам действия, — он улыбнулся в ответ и, медленно приблизившись, давая возможность в любой момент отстраниться, аккуратно поцеловал в щеку. — Вам пора спать, фройлян. — Вы правы, до завтра, герр штурмбанфюрер, — она кивнула, пуще покраснев и, сложив скрипку, направилась к двери. — Спокойной ночи. — Спокойной. Стоило Маше уйти, как спертый воздух сковал лёгкие, будто комнату не проветривали несколько дней, а в нос въелся отчётливый смрад от мертвечины.

***

Посреди леса расположилась иссохшая поляна. Трава неприятно хрустнула под армейскими сапогами, осыпаясь рыжим пеплом при малейшем движении. Иголки с сосен падали словно ржавый снег. Все кусты искорежились, на месте густого бурьяна остались мертвые растения, больше похожие на глиняные статуэтки. Здесь будто прошёлся морок, высушивая все живое. Дитрих сморщился. Воздух затхлый, провонял разложившейся листвой и будто высох. В начале войны здесь находилась деревня. Следы бойни до сих пор видны в изрытой воронками земле и опаленных домах. Всех жителей расстреляли, а если кто и выжил, то бежал в лес, а там и сдох с голоду или от ран. — Обыскать, — приказал Дитрих, и пара солдат тут же разбрелась по деревне, заглядывая в истлевшие дома. — Ищите любые следы партизан. Вчера поступил донос. Один из местных видел шныряющих по лесу людей неподалёку. Дитриху мгновенно вспомнилась заброшенная деревня. Вполне возможно, что в ней найдутся старинные катакомбы, а то и обжитый подвал, чудом уцелевший после операции, но более чем пригодный для скрытого склада. — Герр штурмбанфюрер, мы нашли следы, — рослый парнишка встал по стойке смирно, дернув веснушчатым носом. — Молодец, Клаус, — он выдавил из себя улыбку и хлопнул его по плечу. Клаус засиял и чуть ли не помчался, указывая дорогу. Толковый парень, преданный и с нескончаемым энтузиазмом. Что ни прикажешь, а выполнит в лучшем виде и со всей страстью. Но слишком молод. Он учебу не успел закончить, как подался в армию добровольцем. В СС преданность ценят, так что быстро взяли в свои ряды, да и у отца большой послужной список ещё с тридцать третьего года. К нему под командование он попал с пару месяцев назад и тут же завоевал расположение. Как-то раз даже вечером вместе курили. Клаус стоял тогда нервный в карауле, на пару с солдатами Кунца, ребята толковые, но слишком суровые, лейтенант не позволял им и слова лишнего сказать, выдрессировал, как надо. Дитрих тогда наблюдал за ним из окна. Жалко стало, решил выйти. Бессонница окончательно замучила. А Клаус и рад его видеть. Сначала, правда, стушевался, старший по званию ведь рядом стоит, но быстро расслабился, став рассказывать о семье, что ждала его. В большей степени о старшей сестре, которая совсем недавно закончила медицинский. Дитрих пропитался симпатией к малому, даже испытал некие отцовские чувства. А ведь до войны Клаус хотел стать художником. Его небольшие работы на потрепанных листах показывали всю живость и эмоции, которые к концу становились все более мрачными. Лица людей посуровели, осунулись, а небольшие зарисовки пейзажей приобрели зловещий оттенок. Золотые руки, совсем не предназначенные для оружия и войны. Давно Дитрих ни к кому столько теплоты не испытывал. Кажется, уже совсем постарел. Но ведь привязался к юнцу. Клаус привел его к обветшалому колодцу, у которого откололся небольшой камень и погнулась металлическая ручка. — Вот здесь следы, — он указал на чуть примятую и местами поломанную траву. — Это все можно было бы списать на животных, но поглядите. Клаус проводил его к стоящему поодаль Августу. Подойдя ближе, Дитрих заметил небольшую расщелину, прикрытую травой. Зоркий глаз у Клауса, раз не ступил прямо в нее. Он тут же включил фонарь и, присев, посветил в чёрное нутро. Скрюченные тени заплясали на кирпичной кладке, находящейся на глубине от трёх метров. Старинные катакомбы, наверняка ещё со времён старых церквей и монастырей, когда монахи рыли под своими зданиями ходы, чтобы спрятаться в них в случае непредвиденных обстоятельств, а позднее и складировали в них драгоценности. Дитрих прошел чуть дальше и тут же наткнулся на воронку от снаряда. Совсем недалеко от расщелины, скорее всего, из-за него она и образовалась. Изношенная постройка просто не выдержала ударной волны и треснула. — Вход нашли? — Нет, герр штурмбанфюрер, но Вернер с остальными ищут. Дитрих медленно кивнул. Пустырь нагонял тоску. Обожженные деревья нависали темными фигурами, колыхаясь и скрипя под натиском ветра. Издали доносился крик ворона, но в остальном было тихо, лишь замогильное шуршание веток да переговоры и топот солдат нарушали тишину. Рядом то и дело мелькали сероватые каски, а у новобранца позвякивало снаряжение. Дитрих сделал ему замечание, приказав затянуть ремни потуже, а разгрузку сложить плотнее. Не пристало солдату быть шумным, любой звук мог стать роковым. Заваленный вход нашли ближе к вечеру. Он расположился в подвале. Для доступа в катакомбы партизанам пришлось прокопать небольшой тоннель, с метр в высоту и чуть меньше в ширину. Чтобы пролезть внутрь, нужно скрючится и чуть ли не ползти по притоптанной земле, задевая затылком осыпающийся потолок. Узкие стены давили, казалось, тоннель все сильнее сужался, не давая вдохнуть. Свет от фонаря доходил до кирпичной стены. Он дрожал, пуская рябь. Внутри катакомб, на облезших стенах, Дитрих заприметил неровные царапины — белесые полосы от когтей оставленные неведомым зверем. Среди пыли выделялось множество свежих следов. Потолок в два метра позволил выпрямиться и встать в полный рост. Часть солдат последовала за ним, поочерёдно вылезая из тоннеля. Фонари выхватывали из темноты совсем немного. Тьма пугала, вызывая лёгкий приступ клаустрофобии. Бойцы чувствовали себя не лучше, нервно оглядываясь по сторонам. Казалось, из бездонного чрева за ними пристально наблюдают, скрываясь за линией света. Дитрих разделил отряд надвое, приказав далеко не уходить и не сворачивать. Никто не знал размаха катакомб. Затеряться средь бесчисленного множество тоннелей — плевое дело, как и попасть под русскую пулю. Клаус шел впереди с винтовкой наперевес. Худощавые фигуры шли по пятам, скрываясь за спинами бойцов. Дитрих чувствовал их присутствие, мертвое дыхание на шее и холод, но не оборачивался, глядел вперёд. — Герр штурмбанфюрер, здесь следы, — Клаус указал на пол, на котором остались кривоватые борозды. — Совсем свежие, недавно что-то протащили. Дитрих кивнул, глядя на тоннель, в который они уходили. — Август, останься здесь, чтобы мы нашли выход. Клаус, Йоганн, мы пойдем дальше. — Так точно! В катакомбах сыро. Мхи и плесень поселились на стенах. Воздух здесь душный с неприятным осадком. След ведёт прямо. Скорее всего перевозили еду и боеприпасы. Борозды заканчивались у массивной двери. Клаус первый к ней подошёл, внимательно осматривая. На ней висел замок — такой можно сбить парой выстрелов. Но шуметь не хотелось. Сперва стоит предупредить своих, чтобы на грохот не сбежались. — Возвращаемся, придем сюда с остальными, — Дитрих развернулся на каблуках и резко замер. По тоннелю прошёлся истошный человеческий рев, за которым последовала автоматная очередь. Щёлкнули затворы. Дитрих тут же рванул к ближайшему укрытию в виде расходящегося тоннеля. Клаус и Йоганн последовали за ним и резко замерли. Они прислушивалась, пытаясь выловить хоть один лишний звук, но не слышали ничего, кроме собственного сиплого дыхания. В коридорах пусто. Лишь небольшое углубление, что прогрызло зверьё, человек туда не поместится. Фонари не дотягивались до следующей развилки. Темно, слишком темно и тихо. — Август! — крикнул Дитрих, но в ответ ничего не получил. — Дьявол. Он сполз по стене и уселся на корточки, упираясь спиной в холодный кирпич. — Много еды и воды с собой? — Немного, по фляге и пара кусков вяленного мяса. Надолго не хватит, — Клаус покачал головой, присматривая за одним коридором. — Значит, надолго не задержимся, выждем сколько сможем, если ничего не произойдёт, вернёмся обратно, — Дитрих откинул голову и прислушался. С час, а то и больше, стояла тишина. Фонари горели поочерёдно, освещая бездонные тоннели. Дитрих несколько раз пытался докричаться до Августа, но в ответ ничего не получал. Мрачная атмосфера давила, заставляя прокручивать в голове невероятные исходы, приводящие к ещё большей тоске и унынию. Сидеть на месте не было сил, неизвестность изводила, держала в напряжении. Парней мелко потряхивало. Они сидели у стены, обхватив себя руками и дежурили по очереди, наблюдая за тоннелями. Тени отступили, спрятавшись под потолком, они словно чуяли нечто неладное, дрожали, клацали, ощетинившись, зубами. Дитрих резко поднялся. Клаус дернулся и зашуганно уставился на него, дожидаясь распоряжений. — Выходим, оружие наготове, возможно, враг притаился где-то дальше. Всем быть начеку. Дитрих больше не мог отсиживаться, лучше уж пулю от русских словить, чем измучить себя неизвестностью. Она пожирает тебя не хуже червей, копошащихся под кожей, ползающих меж выпирающих вен. Дойдя до поста Августа, Дитрих замер. Парни за спиной чертыхнулись, издав тихий скулеж. Обезображенное тело лежало в неестественной позе на полу. Над ним будто поработал сумасшедший художник. Грудную клетку небрежно вскрыли, раздвинув ребра в сторону, теперь они скорее напоминали распахнутый рот с костями вместо зубов, чем мускулистую грудь. Внутренности разбросали по полу, на месте живота зияла дыра, прикрытая ошметками кожи и истерзанной одежды. Пятна крови разбрызгались повсюду, что-то даже капало с потолка прямо на офицерскую фуражку. Дитрих шикнул и отступил в сторону. Он скрипнул зубами и сжал ладони в кулаки. Оглядев пол, он заметил пустые гильзы. Несколько пуль угодили в стену, оставив после себя небольшие дырки. Август стрелял не по русским. Не могли же эти дикари так изуродовать его тело, да и не попасть по врагам в столь узком коридоре… Немыслимо. Возле его ног тянуло прохладой. Рядом с сапогом находилась одна из множества вырытых животными ям. Перед входом остались свежие царапины от когтей и следы. Будто рядом прошёлся младенец, залезая внутрь норы. От осознания Дитрих резко похолодел. То же самое оставил после себя убийца кур. Их тела искалечили так же, как Августа, вывернув внутренности наружу. — Уходим отсюда, живо! — окликнул он и махнул парням рукой. Те рванули за ним, не смея ослушаться. Пусть Август был их другом и соратником, но страх за собственную шкуру сильнее морали и нравственности, что приписывала им подобающее захоронить тело. До выхода оставалась пара метров. Дитрих чувствовал свежесть, приятно наполняющую лёгкие. Он собирался согнуться и пролезть в него, как вдруг из груди выбило весь воздух, а в голове зазвенело. Резкая боль в затылке прострелила все тело, заставив осесть на пол. Перед глазами все поплыло. Только вспышки от выстрелов и крики Клауса прорывались сквозь марево. Дитрих попытался встать, но его повело в сторону и он чуть обратно не свалился, но смог удержать равновесие и достать люгер. Присев, он зашёл в узкий тоннель, ведший к выходу. Как только перед глазами прояснилось, Дитрих сумел увидеть бесформенное, костлявое, чересчур вытянутое существо, что в высоту было больше трёх метров. Его кожу покрывали отвратительные язвы, из некоторых так и вовсе сочилась вязкая жидкость, напоминающая гной. Существо сгибалось, задевая горбом потолок. Но несмотря на свои габариты, двигалось оно быстро. Его острые когти без усилий перерезали глотку Йоганну. Тот успел только булькнуть и повалится на землю. Нечто клацнуло острыми клыками и широко улыбнулось. Тени безмолвно нависали над ним, глядя бездонными глазами на Дитриха. Существо медленно брело к нему, его руки плелись по полу, оставляя борозды, похожие на те, которые они приняли за перевоз груза партизанами. Дитрих глядел в его мерцающие глаза. В них плясали то белесые огоньки, то свет от раскинувшихся на полу фонарей. Дитрих пребывал в оцепенении с пару мгновений, но, быстро придя в себя, сделал несколько точных выстрелов в голову. Существо завыло потусторонним голосом, настолько громким и истошным, что казалось, будто все евреи, шедшие на убой, взревели разом. В нос тут же ударил сладковатый запах ванили. Пронзительный визг быстро стих, вместо него раздался хрип и тело с грохотом упало. Дитрих не заметил, как закрыл глаза, дожидаясь невероятной боли и смерти от когтей чудовища. Но ничего не последовало, однако столь удачное стечение обстоятельств вызвало не меньше ужаса, стоило распахнуть веки. Фигуры обступили тело Клауса, в черепе которого осталось несколько отверстий от пуль. Дитрих схватился за голову, да так, что непроизвольно вырвал клок темно-русых волос. — Нет… нет-нет-нет, — шептал он под нос и отползал дальше. Не уберёг мальчишку, положил собственными руками. Тени осуждающе перешёптывались, но Дитрих все не мог отвести взгляда от Клауса. Веснушчатый парень, что мог целыми днями играть на гармошке, доставая сослуживцев, больше не исполнит ни одной мелодии. Его улыбка больше не будет сиять средь толпы, а рыжие волосы не засветятся под лучами утреннего солнца. Клаус был жизнерадостным проблеском, а он… Не уберёг. Не уберёг… Не уберёг! Собравшись, Дитрих медленно подошёл к нему, прикусив губу до крови. Боль в затылке бухала где-то на периферии, а на слабость в руках и ногах он не обращал внимания, когда садился на корточки рядом. Аккуратно прощупав нагрудный карман, Дитрих достал гармошку и трепетно приложился к ней губами. Звук вышел обломанным и тусклым. Убрав ее в карман, Дитрих провел рукой по его лицу, закрывая глаза. Последним делом он достал из под одежды медальон и разломал надвое. Он ещё вернётся сюда, обязательно вернётся. Клаус, ты только потерпи немного, и обретёшь покой.