Миазмы

Вход в катакомбы походил на нутро чудовища, его истерзанный кислотами желудок. Недавний ливень лишь усугубил внешний вид, делая его более мерзким. Прямо на входе распростёрлись тела. Жгучая вонь расползалась от них, а вид внушал ужас. Они застыли в немом крике, не в силах докричаться хоть до кого-то. Бездонные глазницы, распахнутые рты — нелицеприятная картина с легкостью могла вызвать приступ тошноты у неподготовленного ума. Эрих присел перед трупом с отверстием в голове. Форма парня выдавала в нем ещё одного человека Лангена. Парень совсем молодой, а уже ушел на корм червям, что копошились на лице, выедая разложившееся мясо. Эрих прикрыл глаза, не желая более смотреть на него. Но в сознание искорёженный труп впился цепко, как энцефалитный клещ. Он не хотел этого, не хотел войны, до последнего надеялся, что Пакт Молотова-Риббентропа спасет их от тяжкого бремени. Во Французской кампании все было гораздо спокойнее. Русские же мстили, не жалея себя, лишь бы разорвать врагов в клочья. Рядом с парнем лежали его сослуживцы, погибшие от пулевых ранений, паре из них перерезали глотки. Засохшая кровь покрывала весь пол, а останки нестерпимо смердели. Бойцы прикрывали носы рукавами, жмурили глаза от едкого запаха. Пришлось натянуть удушающие противогазы и уже в них вытаскивать наружу разложившиеся трупы. Их закопали в безымянных могилах, кое-как достав и разломав медальоны. Лишь у одного он уже был сломан. Эрих приказал записать его номер и похоронить вместе с остальными. Он не представлял, как кто-то, не оставив следов, положил столько солдат. На ум пришли мысли о дезертирстве, но они показались столь глупыми и недалёким, что он их отмел. Скорее уж солдаты просто перестреляли друг друга, поддавшись неведомому порыву. Внутри катакомб после недавнего ливня все было размыло. Грязь неприятно хлюпала под сапогами, пачкая их чуть ли не по колено, затрудняя исследование. Солдаты тихо бранились, ступали неохотно, еле передвигали ноги, увязывавшие в размытой земле. На кирпичных стенах виднелись кровавые следы, оставленные человеческими ладонями, что пытались ухватиться за любое углубление, любой выступ в жалкой попытке сопротивления. Вели эти следы ещё с деревни, по ним они и вышли на заброшенные катакомбы. Эрих не представлял, кто обладал столь невообразимой силой, что был способен с лёгкостью волочь пусть и раненных, но живых и рьяно сопротивляющихся солдат. Он не верил, что это дело рук партизан. Они бы перестреляли всех и дело с концом, недостаточно у них средств для удержания в плену столь огромного количества людей, как и смысла. У Кунца, как и Лангена, их было не мало, да и нашли они лишь мизерную часть. А деревенщины? Куда пропали крестьяне, способные трудиться лишь на полях? От них и вовсе не осталось следов. Только подохший скот и высохшие без ежедневного полива растения. Даже недавно приготовленная утварь и та осталась нетронутой, в выбеленных до чиста тарелках. Катакомбы оказались не столь запутанными, как Эрих предполагал ранее. Они были длинными и расходились в некоторых местах, но обязательно соединялись. Запертых комнат было совсем немного, почти все его бойцы выбили их, за исключением одной. Она находилась за другой, более хлипкой, с которой одним ударом приклада снесли заржавевший замок. На открытие следующей двери времени не было. Часы показывали семь вечера. Совсем скоро стемнеет. До наступления ночи они должны вернуться в деревню. Расселялись парни нехотя, тихо перешептываясь. Деревня нагоняла жуть. Она не выглядела разграбленной, неотёсанной, совсем наоборот. Только разросшаяся трава выдавала в ней запустение. А отсутствие жильцов вызывало непроизвольную тревогу. Парни занимали обветшалые домики по трое, а то и более. Лишь Эрих расположился вдвоем с младшим офицером. На полках разросся слой пыли, а в уголках стен поселились упитанные пауки, сплетая причудливые паутины. Старые потрепанные книги расположились на деревянных полках. Эрих узнал среди них знакомых французских писателей, но за чтение не взялся: все они переведены на русский. На кухне царил лёгкий беспорядок. Потрёпанная скатерть сползла со стола, а на полу расплылись засохшие кровавые пятна, ведущие к лестнице на второй этаж. Проверив вальтер, Эрих подозвал Бруно. Широкоплечий мужчина на один десяток лет младше Эриха. Однако с виду не скажешь, что ему уже перевалило за тридцать. Бруно выглядел не в пример молодо, редкие морщины почти не старили его, а рыжеватые волосы все так же ярко переливались. Форма сидела идеально на жилистом теле, а пояс подчеркивал тонкую талию. Лестница жалобно скрипнула, нехотя удерживая на себе двух офицеров, крепко схватившихся за пыльную перегородку. Дом неприветливый, в нем все кряхтело, пыль и ошметки изъеденного паразитами дерева сыпались с потолка на головы, впиваясь в покрасневшие глаза. Поднявшись, они увидели две деревянные двери, чуть приоткрытые. Зайдя в одну, Эрих огляделся. Скудное убранство, ничего лишнего. Шкаф, стол, кровать, полка с футляром от скрипки, да тумбочка, на которой стояла лампа, а рядом с ней перо с банкой чернил и письмо на немецком. Эрих с интересом взял его в руки, разглядывая аккуратные буквы. — Бруно, посмотри, почерк Лангена? — Эрих поднял бумагу, на которой расплылись пятнами чернила и передал ему. — Да, такой же витиеватый. Начинал писать письмо племяннице, — Бруно вернул письмо и принялся лазить по полкам. — Мертвой племяннице, погибла во время бомбежки. Говорил, так ему легче становится. Будто она действительно ещё жива и ждёт, когда он вернётся. Он ее сильно любил и вечно расхваливал. Она музыкантом была, играла то ли на скрипке, то ли на пианино. Всегда жизнерадостная, много готовила для него. — закончил он и передёрнул плечами. Эрих сочувственно покачал головой. Он и сам потерял многих на войне. Наверное, у каждого найдется человек, которого она унесла. — Ясно. Как думаешь, он вел дневник? Или описывал события в письмах? — Эрих приподнимал бумаги, внимательно вчитываясь в каждую. Листы сложены аккуратно и чуть ли не по алфавиту. Ланген не терпел беспорядка в собственных вещах, как и не спускал подобного подчинённым. Он презирал неопрятных дураков. Жёсткий офицер, построивший свою карьеру на трупах ещё с прошлой войны. Он родился в династии военной аристократии, гордящейся своими заслугами перед страной. Их род брал начало ещё со времён рыцарей, которые из поколения в поколение вступали в войска. Его дед отличился во время правления Бисмарка, дослужившись чуть ли не до генерала. А сам он вскоре стал графом и продолжил дело. Правда не хватило ему то ли ума, то ли желания, а может и всего сразу, но дальше штурмбанфюрера он не продвинулся, в отличии от старшего брата, что дослужился до группенфюрера. — Не уверен. Он говорил, что хотел написать мемуары после конца войны, но ничего о своих заметках не говорил, — Бруно нахмурился. — А письма и вовсе сжигал. Ничего толкового он не нашел: горы отчётов, планов и карт, но это им никак не поможет в поисках. Эрих же обнаружил припрятанные под матрасом дорогие сигары, но сложил их обратно, не желая покушаться на чужое имущество. — Пусто, пошли займем соседнюю комнату, — Эрих с грохотом задвинул открывшуюся шуфлядку и сморщил нос. — Вы уверены, что это хорошая идея? — Бруно скосил глаза на дверь и принялся заламывать пальцы. — Там в гостиной неплохой диван. Вроде уже и не совсем парень. Но к потустороннему и различным байкам относится с тревогой и осторожностью. Его родители, католики, немало оказали на него влияния, но вера в фюрера и идеалы Рейха оказалась сильнее. Отчего он чуть ли не самолично сдал своих родителей, протестующих против нацизма. Но и немаловажную роль в этом сыграл страх за собственную жизнь. Его могли с легкостью приписать к их вере и сослать вместе с ними. Эрих долгое время не знал, как стоит отнестись к его поступку, о котором ему рассказал один знакомый, работающий в гестапо. Однако Бруно зарекомендовал себя с весьма хорошей стороны. Несмотря на столь неблагопристойный поступок, он был на редкость преданным, даже вытащил его в полубессознательном состоянии из-под обломков здания, не выдержавшего бомбёжки. — Отбросить мракобесие. Холодные кровати тебе ничего не сделают. Тут и клопы-то извелись, жрать нечего, — Эрих покачал головой и, взглянув в сторону шкафа, прихватил с собой футляр со скрипкой, а после зашёл во вторую комнату. В ней чувствовался старческий душок и почти выветрившийся запах мочи. Дёрнув носом, Эрих распахнул закрытое окно, впуская в помещении свежий воздух. Найдя в шкафу чистые простыни, он застелил двухместную кровать и сел на нее, сняв фуражку и китель. Бруно устроился рядом, сложив руки на костлявые колени, выпирающие из-под галифе. — Герр Гауптштурмфюрер… — Просто Бруно, просто Эрих, — он улыбнулся, отчего вокруг печальных глаз проступила россыпь морщинок. — Старые друзья ведь. Бруно улыбнулся в ответ. От перенапряжения он непроизвольно дёргал ногой да теребил отросшие волосы, все время убирая их с глаз. — Эрих… Все это не даёт мне покоя, как и остальным. То, что здесь произошло, я… Я даже не знаю, как описать. Я все время чувствую на себе чей-то взгляд, слышу шорохи и треск веток. Возможно, паранойя совсем разыгралась. Но всё-таки, ты не думал, что все это ловушка? Что русские сейчас только и дожидаются того момента, как мы уснем, чтобы зарезать нас, как свиней, — голос Бруно подрагивал. На фронт его сослали недавно, большую часть войны он работал штабным офицером в Берлине, не видя всех ужасов и того, на что способны изголодавшиеся, лишившиеся крова люди. Они словно дикие звери, готовые перегрызть глотки не только врагам, но и друг другу. Эрих слышал несколько историй от сослуживцев о том, что происходит в блокадном Ленинграде. Изголодавшиеся люди теряли рассудок. Они больше не походили на людей, скорее на тупых зверей, желавших насытиться любой ценой. Соседи убивали друг друга, небрежно разрезали на части и запихивали куски мяса в кипячёную на костре воду. Эрих не знал всей правды. Порой такие рассказы, переходящие из уста в уста, искажались, не оставляя после себя и толики от оригинала. Многие моменты приукрашивались, каждый рассказчик желал сделать историю более устрашающей и мерзкой. Но если раньше подобные рассказы не вызвали бы ничего, кроме пренебрежения, сейчас ты им начинал верить. Когда та безысходность начинала подступать к тебе, окружая немыслимым холодом, от которого у тебя деревенели конечности, в голову лезли совсем ужасные и отвратительные мысли. — Не думаю, что это русские, да и кто будет с месяц ждать ради такой засады? За это время они успели бы перебить больше наших, просто придя на фронт или подорвав пару складов с оружием. Порой они только так нападают на деревни, не щадя даже не вовремя подвернувшихся под руку соотечественников. Чего уж им надеяться на то, что в это богом забытое место кто-нибудь нагрянет? Мне-то это задание не желали поручать, если бы не брат Лангена, вполне вероятно, что о нём бы так и не вспомнили после неудавшейся вылазки. Проблем и на фронте хватает. Тот же Сталинград. — Но тогда кто это? Кто убил всех тех солдат? — Не знаю, Бруно, но это меня и пугает. Резко завыл ветер и послышался грохот: то распахнулась приоткрытая форточка, внося в дом свежий воздух, отдающий прохладой. Эрих на пару с Бруно резко дернулись, потянувшись к оружию, но тихо выдохнули, увидев причину беспокойства. Бруно поднялся и закрыл форточку. — А зачем вы взяли скрипку? — он дёрнул бровью и указал на футляр в руках Эриха. — Захотелось кое-что вспомнить, — он бережно вынул ее из футляра, приглядываясь к аккуратно натянутым струнам. — Раньше я почти каждый день занимался музыкой. Затирал чуть ли не до кровавых мозолей пальцы, а синяк с подбородка почти не сходил. По маминой линии почти все были музыкантами. Вот она и меня с детства приучила к музыке. Эрих приложил скрипку к подбородку и поудобнее ее перехватил. Пальцами он на ощупь зажал струны и с помощью смычка сыграл пару нот. — Красиво, — похвалил Бруно и улыбнулся. — Возможно, но скрипка мне никогда не нравилась. Она слишком хрупкая, слишком нежная. Для такой нужно самому быть чутким. Мне больше по душе пианино, а лучше уж орган. Ох, какие же он создает мелодии. Они словно из потустороннего мира: глубокие, статные, пробирающие душу. Но, к сожалению, в роду все были скрипачами и меня туда приписали, а после прихода фюрера к власти за меня уже взялся отец. Он как военным был, так им и остался, и решил меня к этому приобщить, несмотря на ярые протесты матери. Я же к этому отнёсся более спокойно. Все же был во мне тот мальчишески патриотичный дух, что велел идти на защиту страны. Эрих выдохнул и прикрыл глаза, вновь приложившись к скрипке. Мелодии совсем незатейливые, спокойные. Они помогали отвлечься и расслабиться. Бессонной ночью, когда на небе высоко взошла луна, они дежурили по очереди, пристально наблюдая за окнами. Иногда в них мелькали тени, но то были дикие животные, вышедшие на охоту. Вызывали они, однако, не меньше страха, чем самые обезображенные монстры, силуэты которых мелькали во встревоженных сознаниях.

***

Месяцем ранее Кровь с подбородка медленно стекала на землю. Грудь саднила, а лёгкие жгло. На руках остались расчесанные красноватые полосы, которые хотелось продолжить раздирать, лишь бы унять зуд. Дитрих не помнил, как добрался до деревни. Все смешалось в калейдоскопе мутных образов: рев, крики, стрекот, искорёженная пасть с широкой улыбкой, обнажившая ряд пожелтевших человеческих зубов. Этой твари не хватило кур. В деревне пусто: ни постовых, ни работающих на полях деревенщин. Дитрих не слышал даже пения птиц. Нехорошая тишина, такой не должно быть. Он прошел к деревянному дому, его дверь оказалась незапертой. Внутри из-за распахнутых окон гулял сквозняк, колыхая белоснежные занавески. На полу виднелись капли крови, они тянулись от лестницы к кухне, походя на следы раненого зверя. Дитрих проследовал по ним, держа в правой руке люгер. Хриплое дыхание доносилось из-под стола, прикрытого большой потрепанной скатертью. Схватив ее за край, он резко сдёрнул ткань. Женский крик саданул по ушам, оглушая. Дитрих неприятно зажмурился, но тут же распахнул глаза и увидел перед собой замершую на полу Машу, чья рассечённая губа кровоточила. Она тяжело дышала, глядя на него остекленевшими глазами, из которых медленно вытекали слезы, падая на смятое платьице. — Оно там, оно рядом, — ее голос походил на шелест листвы, такой же тихий и хриплый. Совсем не тот озорной голосок, которым она с упоением рассказывала забавные истории. — Эй, все хорошо, я здесь, — Дитрих присел на корточки и протянул Маше руку, но она дернулась в сторону. Завыв, Маша вцепилась в растрепанные волосы, сминая их худыми пальцами. В глазах плескался первобытный страх, такой, что и передать словами невозможно. Дитрих сам испугался, чувствуя ее эмоции, отчего сердце в груди гулко заколотило. — Оно убило всех. Всех! И съело. Сперва выело живот, глаза, сердце, а после принялось за остальное, — шептала она, как в бреду, отползая от Дитриха все дальше, пока не упёрлась спиной в тумбочку. — Тише, — Дитрих спрятал люгер в кобуру и приподнял раскрытые ладони. — Все хорошо, его больше нет, все позади. Дитрих медленно приблизился к ней, держа руки перед собой. Маша тяжело дышала, пристально наблюдая за каждым движением. Ее дыхание постепенно успокаивалось, но тело начинало все сильнее дрожать. На смену истерике пришел небывалый ужас, сковывающий все тело, заставляющий прокручивать перед глазами вереницу событий. — Тш-ш, все хорошо, — Дитрих присел рядом. Его самого била мелкая дрожь, отчего прежде твердые руки зашлись в треморе, а зубы неприятно клацнули. Он боялся, боялся до невозможности. Тени рядом скулили, выли раненым зверем. Дыхание перехватило, но Дитрих не позволил себе впасть в панику, начиная выполнять дыхательные упражнения. Прикрыв на пару мгновений глаза, он все ещё видел в вязкой темноте искорёженное болью лицо Клауса, а приторный запах ванили и вовсе шел за ним по пятам, въевшись под кожу не хуже миазмов. Половица скрипнула. Дитрих резко обернулся, готовый всадить пулю, но замер. Трехцветный кот шевельнул хвостом и вальяжно подошёл к ним. Рембрандт — так назвал его Клаус, в честь любимого художника, — но все окликали его куда более просто: Рем. Рем был на редкость чутким. Он вечно сбегал через приоткрытое окно, чтобы навестить солдат и громко заурчать, призывая к ласке. Несмотря на не самую красивую, но не утратившую от этого очарования, мордочку, многим солдатам Кунца, как и его, он пришелся по душе. Живодёры же получили свое и больше не смели приближаться ко всеобщему любимцу. Рем подошёл к Маше и громко заурчал, тыкаясь мокрым носом в хрупкую ладонь. Она вздрогнула, но губы ее еле заметно дернулись, стоило ей начать медленно поглаживать пушистую шерстку. Кот, довольный завоёванным вниманием, запрыгнул к ней на бедра, вызвав тихое «ой». Рем лапами, словно примяв подушку, потоптался, а после улёгся, продолжая громко мурчать. Маша тихо хихикнула и повернула голову к Дитриху. Тревоги в ее изумрудных глазах стало меньше, а на губах появилась улыбка. Дитрих улыбнулся в ответ и, поддавшись порыву, погладил кота по мягкой шёрстке. Чувство тепла и уюта накатило, резко укрыв с головой. Дитриху хотелось засмеяться. Его чуть потряхивало, волна мурашек прошлась по всему телу, а в груди приятно защемило. Он чувствовал себя чересчур исхудалым, горбатым мальчиком, из которого отец все детство пытался сделать солдата, а мать с видом опытной свахи желала найти подходящую невестку. Но выглядящий как лесное лихо Дитрих никому не нужен. Щуплый парень с редкими волосами, пушком над губой и кучей прыщей по всему телу — никто за такого замуж не выйдет по любви. Брат его вечно поддевал, смеялся над ним. Ему-то повезло, пошел в мать с ее изящными чертами лица. Дитриха сторонились. Не самого приятного вида наружность дополнял писклявый голосок, который сломался ближе к двадцати годам. За телом Дитрих стал следить и того позже, после войны, когда в жизни появилась Люсиль. Глядя на ее бархатистую кожу, ровную осанку и нежную улыбку, он чувствовал щемящую боль в груди. Рядом с ней он выглядел неотесанным мужланом, коротающим дни в непристойных заведениях, выкуривая опиум. Иногда ему казалось, что порой в ее взгляде проскакивало отвращение к его виду, но он гнал эти мысли прочь, работая над собой. Горб полностью убрать так и не удалось, однако стать немногим массивнее вышло, по крайней мере он больше не походил на стручок. А с возрастом и лицо стало выглядеть более мужественно, убрались детские черты, появились морщины подчёркивающие суровость, а прыщи пропали, оставив после себя еле заметные шрамы. — Знаешь, у меня была племянница, — начал Дитрих, поддавшись ностальгическому порыву. — Очень похожая на тебя, вы с ней примерно одного возраста, тоже очень музыку любила и на скрипке играла. А как приеду к брату в гости, так с кухни уже тянет чем-то вкусным, всегда меня баловала по приезду. Дитрих широко улыбнулся. Его глаза потеплели, а морщины на лбу разгладились. Он смотрел на Машу с небывалой добротой, будто он и не офицер, будто нет войны. Ему казалось, что он сидит перед теплым камином в доме, слушает заевшую пластинку, на которой играет лунная соната. — Вы ее любили? — Больше всего на свете. Только вот война не щадит никого, даже настолько светлых людей. Она погибла во время бомбардировки, не успела добежать до подвала. Дитрих помнил тот день слишком хорошо. На улице прекрасная погода, он закончил отчёты и собирался подышать воздухом, но небольшое письмо от брата выбило почву из-под ног. Дитрих взревел на всю округу, пугая слуг. Слезы покатились из глаз, лицо все опухло. Дитрих рвал на себе волосы, впивался ногтями в кожу, разрывая ее до крови. А вокруг сгущалась вязкая тьма, из которой раздавался шелест тысячи голосов, что скорбели вместе с ним. — Все в порядке? — тихо спросила Маша и коснулась его плеча. — Да, просто задумался, — ответил он, и воспоминания тут же исчезли, испарились в приятном мареве и урчании кота. Взмахнув хвостом и сбросив ласкающую руку Дитриха, Рем спрыгнул на пол и протяжно мяукнул. Он глядел на Дитриха, чуть склонив голову, и в его глазах чудились проблески разума и некой мудрости, будто он не был простым котом, ловящим мышей под полом. Казалось, в нем сидит старец, такой, что и историю поучительную расскажет, и крепким чаем угостит. Подойдя к двери, Рем ещё раз мяукнул. С Дитриха резко спало оцепенение. На смену неге пришла тревога. Он заозирался. Солнце медленно клонилось к закату, его золотые лучи проникали в комнату сквозь незашторенное окно с белыми занавесками, падая на бледное лицо Маши. — Вставай, нам нужно идти, — Дитрих аккуратно тронул ее за плечо, привлекая внимание. — Здесь неподалеку комендатура, нужно добраться до нее и доложить обо всем. — Да, нужно, — голос ее сел и охрип, а акцент стал ещё более заметным. Она глядела себе под ноги, теребя подол платья. От былой храбрости не осталось и следа. Глаза больше не сияли, потухли. Маша будто потускнела, истратила жизненные силы. В последние годы Дитрих слишком часто наблюдал подобные метаморфозы. Совсем ещё пацанов, толком не видавших жизни, отправляли на фронт, вручив автоматы и проведя инструктаж. Многие не переживали свой первый бой, гибли, оставляя у бывших друзей неизгладимый отпечаток на всю жизнь, если им повезло не сгинуть так же, в отсыревшем окопе. Поднявшись, Дитрих подал руку Маше. Совсем лёгкая — он поставил ее на ноги одним плавным рывком. Дитрих чувствовал ее дрожь, Маша крепко вцепилась холодными пальцами в его руку, медленно бредя рядом. Выйдя из дома, они подошли к сараю, в котором стоял потрепанный мотоцикл. Дитрих попытался его завести, но тот натужно пыхнул и затих. Скривившись, Дитрих принялся судорожно его осматривать, проверяя наличее бензина и двигатель. Проведя рукой по одному из шлангов, мужчина увидел, что тот от небольшой нагрузки скрипнул и повис, неуклюже болтнувшись. Его без лишнего фарса срезали ножом. — Дьявол! — Дитрих стукнул по колесу испачканным в грязи кулаком. — Скотины! Наверняка всё перерезали. Дитрих схватил тряпку со стола и, вытерев об нее руки, метнул обратно. Надеяться на сохранность другого транспорта не приходилось, что уж говорить о подозрительно притихших лошадях, чьи тела наверняка лежат в запертом на засов хлеву. Идти пешком не хотелось. Пустая дорога через густой лес не внушала доверия, а ночь и вовсе сводила шанс на спокойный путь к минимуму. Но торчать здесь не хотелось вдвое сильнее. Атмосфера нагнеталась с каждой минутой. Деревня будто покрывалась удушающей черной шалью, скрывая истинное лицо. Ночь пугала похлеще артиллерийского обстрела. — Придется идти пешком, — Дитрих тяжело вздохнул и, хлопнув себя по карманам, достал пачку сигарет, что вечно носил с собой: сигары остались припрятанными в доме, идти за ними не было ни сил, ни времени. Черканув зажигалкой, он вышел из сарая и окликнул Машу, что собирала последние зачахшие цветы. Совсем скоро кончится лето, а на смену придет промозглая осень. Дитрих не любил ее, вечно подхватывал всякую заразу и валялся неделями дома, не вылезая из постели, пока мельтешащая неподалеку служанка сменяла компрессы и насильно впихивала отвратительные микстуры. Здоровьем он никогда не отличался, отчего даже самая незначительная простуда могла с лёгкостью его подкосить. — Это вам, — подойдя ближе, Маша чуть скривилась от терпкого запаха и протянула венок. Глупая и ненужная вещица, но отчего-то сердце защемило, а на душе стало спокойней. Дитрих чуть присел, позволяя надеть его на голову. От цветов исходил нежный аромат, пробивающийся сквозь дым от сигареты. Маша выглядела все такой же печальной, но Дитрих заметил, как она более спокойно расправила плечи. Небольшая мелочь помогла немного отвлечься, прогоняя морок. Наблюдавший за ними Рем тихо мяукнул. Он все не отходил от них ни на шаг, держась рядом. Никто не спешил его прогнать, Рем внушал непонятное чувство спокойствия, отдаленно напоминая действие первитина: даже боль от травм почти не ощущалась. Кромка леса угрожающе нависала над головами. За ней пропадало закатное солнце, а небо постепенно принимало синеватые оттенки. Птицы стихли, насекомые больше не жужжали, даже назойливых комаров и тех не было поблизости. Лес походил на искусственно выстроенную экспозицию. Такую ненастоящую, кукольную. Маша притихла. Она нервно оглядывалась по сторонам, стараясь держаться близ Дитриха. Он все наблюдал за ней, за ее мимикой, походкой. Как же она похожа на нее. Наверняка они нашли бы общий язык, стали подругами, что засиживаются друг у друга допоздна. Хотелось прижать ее к себе, погладить по голове, успокоить, прогнать ненужные мысли. Но Дитрих упорно шел рядом, страшась даже взять за руку. Тот невинный поцелуй в тусклом свете все ещё ощущался на губах. Кожа Маши невероятно нежная и мягкая, словно дорогой бархат. Дитрих не представлял, как решился на столь отважный поступок, поддался царящей атмосфере. — Страшно тут, будто кто-то наблюдает, — Маша шумно сглотнула, посмотрев на Дитриха. Ее взгляд, полный мольбы и страха, направлялся прямиком в душу. Видел каждого демона, скрытого в ней. — Возможно, так и есть. — Боитесь? — Очень. — Я тоже, — Маша сделала шаг к нему и взяла за руку, переплетая пальцы. Дитрих вздрогнул, его брови дернулись, а на губах появилась кривоватая улыбка. Присутствие Маши успокаивало. Тени не смели его беспокоить, спрятавшись в темном лесу. Они тихо завывали, выглядывая из-за сосен. Под ногами мелькнула тень. Дитрих от неожиданности оступился, но смог удержать равновесие, взмахнув руками. Маша тут же остановилась, помогая не завалиться вперёд. Виновник происшествия громко мяукнул, сев перед Дитрихом и вильнув хвостом. Дитрих подобрался, готовый отчитать нерадивого, но осекся, словив пронзительный взгляд. В нем ему чудилось недовольство и раздражение, больше присущие человеку, чем животному. Стало не по себе. По спине пробежал холодок, а волосы на загривке встали дыбом. Рем вальяжно поднялся на лапы и прогнулся в спине, да так, что суставы неестественно громко хрустнули. Дитрих крепче сжал ладонь Маши и отступил назад. Кот стал претерпевать невообразимые метаморфозы: его кости ломались, конечности выгибались под неестественным углом, а шерсть клочьями спадала на землю. Существо, в которое преобразился Рем, было в точности таким же, что растерзало его людей в катакомбах. Оно по звериному склонило голову, не двигаясь с места и продолжая глядеть на Дитриха. Единственное, что осталось от прежнего Рема — глаза. Такие же пронзительные, полные извращённой мудрости. — Око за око, — произнес он низким, неестественным голосом, будто заело пластинку. Дитрих в ужасе сделал шаг назад, но существо в мгновение оказалась перед ним и схватило за шею. Дитрих ничего толком почувствовать не успел, как потерял сознание от лёгкого удушья и невообразимого страха. Венок упал на землю, прямо в лужу крови.

***

В ушах нестерпимо звенело. Во рту ощущался неприятный привкус железа. Дышать тяжело, в грудь будто впиваются сотни игл, грозясь разорвать повреждённые лёгкие. Дитрих не видел ничего, кроме невнятных красноватых образов, мелькающих перед глазами. Хотелось пить, язык прилип к нёбу, не давая сглотнуть жалкие остатки слюны. В руки вцепились проржавевшие цепи. Они держали тело на весу под огромным потолком, чья рыхлая, местами движущаяся поверхность напоминала скорее утробу, чем просторное помещение. — Дитрих, — потусторонний шепот раздавался отовсюду. Он звучал в голове, въедался в подкорку мозга, цеплялся за него, как паразит, не желающий покидать желудок случайной жертвы. Голос пугал, он не походил на человеческий. Его иное происхождение резало слух, заставляло трястись в неописуемом страхе. Лицо резко обдало волной отвратной вони, будто перед ним разложившийся труп. Дитриха стошнило прямо на грудь. Рядом раздался смешок, а после лица коснулись тонкие пальцы. Мертвецки бледное лицо нависло над ним, широко улыбаясь. В нем не было ничего человеческого, лишь ужасающая звериная суть, изъеденная гноящимися язвами. Глаза его черные, отражающие тусклый блеск от фонаря, висящего на стене. Вместо носа прорези, а на голове два странноватого вида отростка, отдаленно похожие на рога. Зверь ещё шире улыбнулся и ушел за спину, став сипло дышать в затылок. Дитрих чувствовал его горячее дыхание на загривке и смрад миазмов, исходящий от него. — Вы, люди, цепляетесь друг за друга в жалкой попытке унять разрывающую грудь боль, — прошелестел он и, взяв Дитриха за подбородок, повернул его голову, оставив следы от когтей на бледной коже. — Привязываетесь, желая забыть болезненное прошлое, но то повторяется вновь и вновь. Но несмотря на это, даёте уродливому коту имя. Рембрандт… Мне нравится. Дитрих тяжело дышал, противно хрипя. Тени попрятались по углам, они нещадно скулили, словно голодные бродячие псы. — Кого же ты все время видишь, — Рембрандт прищурился, следя за взглядом Дитриха, но не заметил ничего, кроме обшарпанных стен. Дитрих попытался заговорить, но из горла вырвался натужный кашель, во рту тут же появился привкус железа, а по подбородку потекла вязкая слюна. В ушах зазвенело, а перед глазами заплясали черные мурашки. Смерть будто стояла за спиной. Дитрих слышал сквозь звон ее тихую колыбельную. Ещё чуть-чуть и он вновь воссоединится с Люсиль. Глаза его закрылись, а сознание затуманилось, но в чувство его привела резкая боль в области шеи: Рембрандт впился в нее когтями. — Пока ещё рано, ты не увидел самого главного — моего творения. Рембрандт резко скрылся из виду, задев натянутые цепи. Дитрих заскулил от острой боли в запястьях. Он чувствовал себя будто на распятии, не желающим искупления грязных человеческих грехов. Хотелось кричать. Невыносимая боль сковала все тело, но Дитрих только и мог, что жалко трепыхаться. Страх пробирался в душу, вытесняя блаженное забытье . Воспоминания проносились перед глазами, заставляли сильнее нервничать и трястись. Холод окутывал с ног до головы. Казалось, стоит выдохнуть, и изо рта повалит пар. За спиной гремели цепи и тихо шуршала смятая ткань. Дитрих попытался развернуться, но цепи не позволили. — Вы, люди, рассуждает о квантовом бессмертии, в надежде, что у вас есть шанс прожить вечную жизнь, пусть и в другом мире. Но совсем забываете о том, какие вы никчемные куски мяса, не способные понять истинное устройство мира. Смерть это блажь, а не проклятие, — Рембрандт оскалился и резко развернул Дитриха, громыхнув цепями. Дитрих заскулил от невыносимой боли, прострелившей все тело. Перед глазами потемнело, но он остался в сознании. Переждав приступ, он выглянул из-под опущенных ресниц. Его веки тут же широко распахнулись, а с губ сорвался отчаянный писк. Он остервенело замотал головой, шепча под нос еле различимые слова. Из глаз потекли слезы. Дитрих заметался словно дикий зверь, чью грудь пронзила пуля. — Люсиль… Люсиль, — бубнил он под нос и старался глядеть куда угодно, но только не на растерзанный труп. Из ее тела торчали кишки. Кожа иссохла, скулы впали, а на месте глаз расположились белые цветы — хризантемы. Сухие волосы обвисли по бокам. Одежды на ней не было, вместо нее все тело окутывала подсохшая кровь. — Правда, прекрасно? Вы ведь, люди, любите искусство. Маша заслуживала красивой смерти, — Рембрандт обошел ее со всех сторон, довольно скалясь. У Дитриха перехватило дыхание и он содрогнулся в приступе кашля, отхаркивая скопившуюся во рту слюну, смешанную с кровью. Маша, не Люсиль. Он безвольно повис, больше не трепыхаясь. Облегчение накрыло его вкупе с апатией, организм не выдержал и отключился.

***

Месяцем позже Эрих, задрав голову, наблюдал за иссохшими трупами. Они висели под потолком, прикрепленные ржавыми цепями за запястья к своду пещеры. Зрелище поистине ужасающее, способное свести в пучину помешательства любой неподготовленный ум. Пара солдат, не выдержав, согнулась пополам, выплёвывая скудный завтрак на пару с желудочным соком. Трупный смрад почти не ощущался, вместо него воздух пропитался запахом формалина. Он едко въедался в ноздри, вызывая, вкупе с нелицеприятным видом, рвотные позывы. Большинство подвешенных — солдаты Вермахта и СС, только пара среди них русские. На месте глаз у них зияли дыры, а рты широко распахнуты в немом крики. Вокруг них обвились странного вида мясистые отростки, что расползлись по стенам, соединяясь в верхнем центре пещеры. Однако, несмотря на все это, место заброшенное. Тот, кто здесь обитал, покинул его с месяц назад, оставив после себя непригодные ни к чему тела. — Гауптштурмфюрер, — Бруно резко отскочил от трупа с распахнутыми глазами. Он тяжело дышал, а взгляд бегал из стороны в сторону. — Он живой, они все живые, — зашептал Бруно и схватился руками за лицо. Закрыв глаза, он попятился назад, пока не врезался в солдата, что, ухватив за плечи, остановил его. Эрих не желал подходить близко к трупам. Он испытывал небывалое омерзение и страх при взгляде на них. Хотелось как можно скорее покинуть проклятые катакомбы, да погрести их под завалами. Пусть этот могильник унесет с собой все секреты. Штурмбанфюрера Лангена он узнал не сразу, лишь присмотревшись к петлицам. Его грудь еле заметно вздымалась, выдавая анабиозное состояние. Изо рта у него выходил один из мясистых отростков. Он пульсировал словно артерия, гоняющая кровь. Дитрих исхудал, но не столь сильно, как остальные, чья кожа плотно прилегала к костям. Дитрих был человеком волевым и суровым. Он искреннее верил в идеалы тысячелетнего Рейха. От чего видеть его почти бездыханное тело непривычно, неправильно. Он не заслуживает столь медленной и мучительной смерти в логове у существа, неподвластного хоть сколько-то внятному описанию. — Снимите штурмбанфюрера Лангега, остальных сожгите и замуруйте все здесь к чертям, — голос Эриха дрожал, но он старался придать ему грозности. Страх сковывал тело, не давал двинуться с места. Солдаты не сразу принялись исполнять приказ. Эрих их понимал, он на их месте и сам побоялся бы подойти к живым мумиям. От них разило нестерпимым зловонием. Совсем скоро они умрут, останутся висеть на цепях. Он поможет им наконец уйти с миром. От Дитриха сперва оторвали мясистый отросток, а после разрубили ржавые цепи. Они со звоном упали на землю, заставив вздрогнуть солдат. Дитрих хрипло застонал и согнулся в приступе кровавого кашля. Парни еле удержали его, не дав свалиться на землю. Он отрешённо глянул сперва на них, затем на Эриха. В его стеклянных глазах не было ни одной эмоции. Лишь при взгляде на Бруно в них промелькнуло узнавание. Он больше походил на оживший труп, чем на человека. — Штурмбанфюрер Ланген, вы… — Эриха перебил истерический смех. Дитрих схватился за волосы, запрокидывая голову назад и пугая солдат резкой сменой эмоций. — Он придет за вами! Он придет за всеми! — он обезумевше кричал, продолжая громко смеяться. — Вколите ему морфий, живо! — рявкнул Эрих. — Вам от него не скрыться, он найдет всех! Бегите пока можете! — продолжал буйствовать Дитрих, отбиваясь от подбежавшего к нему фельдшера. Эрих сжал руки за спиной. Его крики невыносимы, они пробираются глубоко в душу, тревожат ее, разрывают. Он кричит, словно обезумевший новобранец, пытающийся выползти из окопа навстречу смерти. Стоило морфию подействовать, как крики прекратились, и его повели прочь. Катакомбы замуровали. Тот зал напичкали доверху взрывчаткой, что разнесла его в пух и прах. От него осталась лишь поднявшаяся в воздух пыль и запах пороха. Никто им не поверит. Их сочли бы безумцами, рискнув они рассказать в точности о произошедшем. Искать неведомую тварь не было смысла. Она наверняка давно покинула эти края, скрывшись в ещё одной глухой деревне. Эрих не знал, была она порождением этого мира или прибыла извне. Но в то, что это дело рук человека, он нисколько не верил. Оставалось надеяться, что это существо ушло в тыл к русским, и теперь будет затаскивать их к себе в логово, медленно пожирая. Когда они покидали деревню, чей-то острый взгляд сверил их затылки, заставлял в страхе оборачиваться. Стоило им присмотреться, как они смогли бы отличить два отблескивающих зрачка, выглядывающих из заросшего оврага.