Зеленое ханьфу для собирателя цветов

Ци Жун очнулся лишь через сутки и подскочил с кровати, сыпя витиеватыми ругательствами. Все то время, что он провел в отключке далось ему отнюдь не легко. Тяжёлые, вязкие, словно свежая смола, кошмары схватили демона и не желали отпускать, затягивая всё глубже и глубже в пучины отчаяния, а потом, так-же резко выкинула в не менее ужасную реальность. Отойдя от первого всплеска эмоций, Жун зевнул, щурясь от яркого утреннего света, и прислушался к себе, не открывая глаз: он лежал на чем-то мягком, явно накрытый теплым одеялом. Тело почти не болело, как было бы, если бы его оставили на полу в неудобной позе, или если бы вернули на старый, прогнивший чердак, куда Хуа Чэн закинул его в первый раз, да и в носу не саднило от пыли. Наконец демон вновь раскрыл веки, с некоторым любопытством осматривая предоставленную комнату. Убранство было в меру роскошным, без излишеств. Видимо, это должна была быть классическая комната штатной прислуги, выполненная в основных цветах градоначальника, в которую входил следующий набор: крупная качественная кровать с полным набором белья, письменный стол со стулом, тумбочка с подсвечником и большой шкаф с зеркалом, объединявший в себе сразу и вещевой и книжный, а на стуле висели свежие красные одежды прислуги. Ци Жун поморщился. Подобное убранство его совершенно не устраивало. В первую очередь из-за цвета. Обилие золотого и красного создавало мерзкое впечатление, будто он находится в комнате для новобрачных и вот-вот откуда-нибудь выйдет накрашенная девка в таком же мерзко-алом наряде, и им придется делить ложе. При этих мыслях фонаря аж передернуло. Нет. Он точно не желает себе подобного существования. Не то, чтобы демон боялся, в отличие от брата, будучи юношей, а после и молодым призраком, он времени не терял, и в постели князя то и дело оказывались разные молодые девушки, обычно видившие в нём замену его кузену, наследному принцу, отказывающему всем девушкам, ради сохранения чистоты и непорочности. Наверное, как раз из-за нехватки тепла и настоящей любви, Ци Жун весьма быстро охладел к такого рода отношениям и вот уже шесть сотен лет просто занимался своими делами. Девушки привлекали его только в качестве деликатеса, но никак не в романтическом плане, в котором, собственно говоря, юношу никто не привлекал впринципе. Наконец, Лазурный фонарь перестал вспоминать молодость и посмотрел на себя. — ебаться в чайник блять…— удивлённо протянул он, и неудивительно почему: красное, изодранное и грязное от избиений ханьфу сменили на чистые белые нижние одежды, но вот что самое удивительное — под этими одеждами прощупывались свежие бинты, наложенные видимо в наиболее пострадавших местах. Неужели о нем позаботились? Но кто блять? Явно не веником драная псина Хуа Чэн. Прислуга? А может… размыления перебил тихий скрип деревянной двери. В помещение вошел высокий мужчина в черных одеждах, лицо его скрывала маска, а в руках находился поднос с ароматно пахнущей едой. — Посланник убывающей луны? — вырвалось у Жуна. Услышав голос, Инь Юй остановился, кивая. Он убедился, что больной не психует и поставил на тумбу поднос, а затем, так же тихо исчез из покоев, оставляя поедание завтрака на волю самого демона. Проводив посланника взглядом, Лазурный фонарь уж было взял ложку, чтобы попробовать ароматное варево, но не смог даже зачерпнуть еду. Старая травма, полученная в посмертии, вновь дала о себе знать. Дело в том, что оказавшись перед смертью без руки, Ци Жун возродился с особенностями в поведении несчастной конечности. Слушалась она его слабо, не всегда удавалось что-нибудь удержать, а ещё была полностью черной, поэтому демон и носил на ней длинную перчатку, на которой была наложена особая магия, благодаря ней он и мог обычно пользоваться рукой в полной мере, но сейчас перчатки не было, зато, плюсом к изначальному состоянию, был ещё не сросшийся перелом, ещё сильнее затрудняющий работу конечности. Ложка вывалилась из руки, шлепаясь в кашу, и юноша зашипел, проклиная всех и собственную беспомощность. Время шло, еда остыла и стояла больше как издевательство над изголодавшим от долгого восстановления демоном. Он злобно косился то на тарелку, то на дверь, и вскоре она действительно открылась. На пороге вновь стоял посланник убывающей Луны. Бывший небожитель посмотрел на явно озлобленного и недовольного Ци Жуна, затем на нетронутую еду, и взяв поднос вышел, переговариваясь с кем-то по духовной сети. Не прошло и пяти минут, как в комнату вошёл Хуа Чэн собственной персоной, к тому же ещё и недовольный, вон какой ебальник скукурузил — значит, по-хорошему жрать мы не хотим, да? Это ты голодовку объявить решил, из-за того, что человечины тебе не дали? Жри что дают, иначе я сам тебе в рот эту кашу впихну, но это будет больнее— раздражённо заговорил он. — я? Голодовку?! — взвизгнул абсолютно возмущенный Ци Жун — да я бы уже давно пожрал, да кто-то мне сломал руку, и я не могу держать блядскую ложку. Хочешь чтобы я ел? Так рискни сам накормить, собака драная, чтоб тебя гули в глазницу драли — прошипел он. Фонарь был готов выплеснуть на оппонента ушат отборного дерьма, когда тот вскинул брови, а затем развернулся и вышел. Слова застыли на языке, так и не озвученные. Градоначальник вернулся быстро, неся в руках тарелку с горячей кашей. Такой же, как и в первый раз, разве что горячее. — рот открыл живо— устало прорычал он — …чего? — кричать Жуну внезапно расхотелось. Он послушно, видимо, от шока, приоткрыл рот, принимая нежное варево. Куда-то пропали все слова, и возмущения не осталось, только странное ощущение сытой удовлетворенности. Съев ещё несколько ложек, юноша зевнул, заваливаясь головой на подушку, и прикрыл глаза — повар ахуенный у тебя, за еду прям уважаю— пробормотал он. Тепло и сытость снова разморили, заставляя хотеть спать, но больше отдохнуть не удалось. — эй, псина зеленая. Вставай, одевайся и пойдем работать— спокойной сказал градоначальник, легонько встряхивая почти непревзойденного, тот в свою очередь попытался отмахнуться, но сдавшись всё-таки встал. Пока Хуа Чэн относил тарелку, демон натянул на себя рабочие одежды и, ещё раз проклиная свою несчастную руку, стал дожидаться, куда же его отправят работать. На этот раз всё было менее унизительно. Вместо того, чтобы мести мусор на глазах у сотен тварей, он должен был просто переносить стопки документов из кабинета градоначальника и обратно, а также по расписанию приносить боссу еду. Лучше? Лучше, особенно, учитывая, что после еды, явно заправленной чьей-то духовной ци, последние переломы срослись, не мешая теперь так сильно, возможно что-то и получится. Войдя в главное помещение во всём Призрачном городе, фонарик фыркнул: снова всё богато и вычурно. Абсолютно нерациональное использование пространства блять. Уйма места занята какими-то статуями, картинами, а свитки на полу валяются. Нет бы шкаф поставить. Полный срач, пыль, будто Хуа Чэну нет дела до того, где он работает. Собственно, а почему Ци Жуну должно быть? Он не уборщица тётя Зина, поэтому трогать что-либо без должной надобности не собирается. Рабочий день наконец начался. В основном лазурный фонарь действительно бегал, нося туда-сюда свитки, материл на чём свет стоит бесполезную прислугу, которая ничего не делала и только путалась под ногами, прогонял танцовщиц, которые были вызваны, чтобы князь демонов отвлекся от бумажной волокиты хоть ненадолго… а потом настало время обеда. Для Ци Жуна самое сложное. Нести поднос с едой нужно было двумя руками, и это, в его случае, то ещё испытание. Но делать надо? Надо, не хватало ещё слабость показать перед одноглазым чертилой. Путь от кухни до кабинета преодолеть получилось. Не очень быстро, но всё-таки. Лазурный фонарь открыл дверь и вошёл, уже мысленно выдыхая. Хуа Чэн работал, и даже не упрекнул в том, что еду несут слишком долго, он вообще ничего не сказал, только подвинул документы, освобождая место под поднос. Ци Жун сделал ещё несколько шагов и понял: выдохнул он очень рано. Рука снова подвела и юноша, споткнувшись о ковер от неожиданности, полетел на пол вместе с супом. Всё случилось так быстро, что он даже ничего не понял. Рукав, в котором пряталась почерневшая рука и часть штанов теперь были в горячем бульоне. Откуда-то послышалось громкое «Блядь». Кто-то, хотя и так понятно, кто, подбежал к фонарю, садясь рядом. Жун уже ожидал, что на него наорут или снова изобьют, очень сильно удивился, когда его схватили за рукав, отодвигая ткань. — ты в порядке? — спрашивал градоначальник, кажется, с искренним беспокойством. На секунду Ци Жуну показалось даже, будто он умер во второй раз и бредит. Но нет. Всё было как обычно, кроме блять того, что сам Хуа Чэн сидел рядом с ним и озабоченно осматривал черную конечность. — Ци Жун, что это? — спросил он — не твоё собачье дело, обычная посмертная травма, обычно я перчатку с печатями носил и всё хорошо было— пробубнил юноша — или думаешь, что только к моему дешевому братцу мир несправедлив? — спросил Жун. — не думаю, что тебе досталось сильнее, чем наследному принцу. — ответил ему непревзойденный. Лазурный фонарь посмотрел Хуа Чэну в глаз, и его прорвало —Представь себе осознавать, что он на тебя смотрит только потому, что ему сказали смотреть на тебя, что он говорит с тобой только потому, что ему сказали это сделать, что тебя всё это время за спиной называли умственно неполноценным, что все твои проступки прикрывали фразой «он просто страдает слабоумием»? Тебе было бы приятно? Тогда почему ты считаешь, что если ты хорошо к кому-то относишься, то все должны? Думаешь, Се Лянь не сделал мне зла? Да он оставил меня, бросил, когда они бежали со своей жалкой семейкой прекрасно зная, что я умру там! А я не хотел умирать! Я до последнего черт подери верил в своего брата, и те ебаные статуи делал, чтобы только его не забыли! Да сука! Ты не знаешь, что я блять пережил и до и после падения Сянлэ, так будь добр, завали табло свое! — Ци Жуну было больно, и эту боль хотелось выплеснуть хоть кому-то, пусть даже это будет одноглазая псина или какой-нибудь подзаборный гуль. Наконец поток речи иссяк, и юноша нахмурился, снова встречаясь взглядом с Хуа Чэном. Тот смотрел немного удивленно, вскинув брови, а затем выдохнул, поднимаясь — вставай— проговорил он, подавая Лазурному фонарю руку — ты весь грязный, пойдём, тебе принесут новую одежду, а пока я провожу тебя в купальни — градоначальник испытывал странное ощущение пустоты, после того, как Ци Жун выговорился, вот так, без пафоса и преувеличений, что-то стало понятно в его характере. Почти непревзойденный, вновь ожидавший агрессии со стороны Хуа Чэна, пребывал в состоянии крайнего удивления от подобных поступков, но думать об этом сейчас не хотелось. Дают — бери, бьют—беги, как говорится. Сейчас давали, поэтому, раз все хорошо, то нужно просто воспринимать это как должное. Тем более, что потом наверняка снова отпиздят. Не сейчас, так позже, когда надоест, поэтому Ци Жун просто принял руку градоначальника и не выходя из задумчивости побрел в купальни. Купальнями оказалась огромная пещера с облагороженными горячими источниками. Снова там всё было вычурно: красная плитка с золотыми вставками, шелковые халаты, дорогие масла, но понять подобное можно: гигиена— не то, чем можно было бы пренебречь. Ци Жун все в той же задумчивости стянул с себя верхние одежды, а потом обернулся, упираясь взглядом в Хуа Чэна. — собираешься и дальше пялиться? — фыркнул он, неумело расправляясь с завязками одной рукой — поверь, не желал бы, да вот только боюсь, что если оставлю тебя одного, ты либо снова упадешь, либо разворотишь мне всё. Поэтому терпи— градоначальник легко справился с завязками на одеждах лазурного бедствия, и опустил руки, позволяя тому справиться самостоятельно. На резонное замечание демон ничего не ответил, лишь фыркнул и зашёл за спину Хуа, стягивая с себя нижние одежды. Миру предстало чисто-бледное демоническое тело, всё в ранах, посмертных шрамах и бинтах, почерневшая конечность слегка дергалась от напряжения, хотя сам хозяин казался спокойным. Ци жун медленно пошел к источникам, пробуя воду ногой, а потом, недолго думая, спрыгнул туда, обдав водой Хуа Чэна, чтобы не простаивал скалой — эй, принеси мне мыло и тряпку для омовения. Я в том ебучем тазике помыться не смог нормально — пожаловался демон и тут же получил в лицо сухой хлопковой тряпочкой, а затем в воду рядом плюхнулось и мыло. Больно не было, только почему-то смешно. Собака хочет войны? Собака её получит. — Эй, градоначальник Хуа, подойди сюда! — позвал он, особо не рассчитывая на успех, но на удивление тот быстро подошёл, что стало фатальной ошибкой для алого бедствия. Лазурный фонарь быстро схватил его рукой за ногу и потянул на себя, заставляя упасть в теплую воду. Хуа Чэн вынырнул быстро, и агрессивно отряхиваясь (ей богу, как настоящая псина), закричал на Ци Жуна — ты чего творишь, а?! Блять, фонарик, тебе что, жизнь не дорога, а? — под эту тираду непревзойденному князю демонов впихнули в руки мыло — помоги мне намылить голову— смерть? Какая смерть? Есть проблемы важнее. Например, эксплуатация красной чучундры, кстати, тот аж замолчал. — что? Я не могу мыться одной рукой, и это блять ваша вина. Куда вы мою перчатку вот дели, а? — юноша прищурился наблюдая за тем, как непревзойденный сдается. Вообще Ци Жун хотел лишь подразнить его, но тот действительно начал помогать, поэтому купание закончилось достаточно быстро, и теперь лазурное бедствие сидело у себя, завернувшись в несколько полотенец, и довольно отдыхало. Пока перчатку не найдут — работать он не будет точно.