Алчность

Я прогуливаю последние уроки. Прячусь в столь любимом лестничном закутке затем, чтобы помедитировать, а если быть точнее, то я собираюсь сегодня закончить пляску с призраком. Это уже долго продолжалось, чересчур затянулось, поэтому пора заканчивать, иначе потом может уже быть поздно. Даже сегодня Нана заметила, что со мной было что-то не так. Спросила, не чувствую ли я себя плохо и не стоит ли мне остаться дома. Сказать, что всё в порядке было не сложно, но меня взволновало, что мои намерения были куда заметнее чем хотелось бы. Хотя… Слово взволновало слишком громкое, так как сейчас меня не тревожит ни одно чувство. Апатия. Снова я обратился за её помощью, чтобы под влиянием чувств не натворить ещё больше глупостей. А она действовала безотказно. Возможно, кстати, что как раз безразличие было слишком заметно. Всё же, даже в прошлом именно на него обратили внимание и именно оно стало отправной точкой. Апатия столь привычна и знакома, что я не удерживаюсь от того, чтобы закатать песочные рукава водолазки и посмотреть на запястья. Чистые тонкие детские руки. Ни одного шрама, что неудивительно. Я успел привыкнуть к этому телу, но всё ещё не считал его своим, поэтому не осмелился осквернить его порезами. Знаю, выходило лицемерно ввиду того, что я собираюсь умертвить себя будучи в данном теле, но тут уже по-другому не получалось. Пускай хотя бы я оскверню его лишь двумя порезали, а не бесчисленным количеством как своё. Но немного даже жаль, так как я привык, что красные полосы являются неотъемлемой составной частью моей депрессии, в которой я пребывал последние годы моей жизни. Помню, такой же частью было моё нежелание что либо делать и горечь от всего, что окружало. Мне было плохо, но никто этого не понимал, не замечал, могли лишь обвинять меня, просто потому что я не делал что-то так, как им хотелось. И в какой-то момент мне всё так осточертело, что с языка сорвалась короткая фраза, ответ на вопрос, которому было лучше никогда не звучать. «– Почему ты постоянно ничего не делаешь?! – Потому что я хочу умереть.» Тогда проблемы стали явными. Мне поставили очевидный диагноз и дали направление к психиатру. Это не было как в фильмах: никаких душевных бесед, никаких терапий и раскрытий моей личности. Лишь холодный вопрос о самочувствии, на который я должен был рассказать о своих симптомах, и в конце выписка на новое или же старое лекарство. Антидепрессанты помогали. Я перестал ощущать вечную усталость, мой сон нормализовался и проснулся аппетит. Но всё это было ложью. Ничего не изменилось, чернь никуда не делась и продолжала окутывать душу. Боль и отчаяние тоже не ушли. Они лишь как будто скрылись за туманной дымкой лекарств, в которой я постоянно блуждал, стремясь их найти, ведь то, что мне перестало быть плохо не значит, что проблемы так легко решились, будто... Ничего не было. Спустя пару лет я перестал принимать антидепрессанты. Встряхиваю головой. Ох, ну и отвлёкся на свои воспоминания. Всё из-за напряжения, которое настырно пытается сковать меня, словно желая остановить от непоправимого. Интуиция тоже не умолкает. Она нашептывает мне остановиться и ещё раз тщательно подумать, говорит, что действовать радикально не обязательно. Я и сам сомневаюсь, вдруг, все мои мысли надуманны? Но апатия спасает меня от атак всего этого, помогает сохранить решимость довести до конца сделанный выбор. Я вдыхаю, оглядывая бледные тонкие руки, а после натягиваю обратно рукава водолазки. Ежусь от сквозняка, и сейчас кажется, что даже он пытается остановить меня совершить задуманное. Но наперекор сквозняку, сомнениям, интуиции, напряжению я надеваю наушники и закрываю глаза. Мрак предстаёт перед моим взором, а посреди него пляшет пламя. Эй, призрак, знаешь, я ненавижу тебя. Среди целой кучи предположений у меня есть ещё одно. Нана начала странно себя вести из-за тебя. И если это и впрямь так, что очень возможно, зная твои особенности, то меня это очень сильно злит. Но не расстраивайся сильно, призрак, злюсь я не только на тебя, но и на себя тоже. Знаешь, я ничтожество, и за это очень сильно ненавижу себя. Ненавижу за то, что мне нет места ни в этом, ни в том мире. Ненавижу и за то, что столь проблемен, что испытываю столько мерзких чувств навроде обиды. Ненавижу за то, что меня никто не может полюбить и за то, что вообще однажды родился. Я ненавижу себя, до жгучих слез, до комка в горле и беззвучных криков. И если раньше столь ужасного чувства был достоин лишь я, то теперь и ты тоже. Пламя на миг замирает, а после волной на него обрушивается моя душа. Я слежу за тем как небо неистово вьется, старается освободиться от чёрных пут, что у него никак не получается. Он обжигает тьму своими горячими язычками, и сейчас я могу ощутить этот жар, словно на своей коже. Мне больно от борьбы пламени, но я не отступаю и продолжаю сжимать хватку своей души. Небо вспыхивает ярким огнём, оно буквально взрывается и старается объять всю тьму, что сейчас атакует его. Тьма же отвечает ему тем же, она окутывает его, и в этот миг свет гаснет. Я чувствую холод секунду, две, три. Он не отступает, тепло не возвращается, и я вглядываюсь во внутренний мир, чтобы убедиться, что мне удалось, что призрак погас. Если сейчас всё закончилось, то это будет прекрасно, даже слишком, поэтому мне сложно поверить в подобный чудесный исход. Моя настороженность улавливает во тьме шевеление и я приглядываюсь к нему, но не могу разобрать. Аккуратно подхожу ближе, и от удивления намеренно выплываю из внутреннего мира. Смотрю в ступоре на голую кафельную плитку, ощущая холод, от которого сжимаюсь, ища тепло, что так и не возвращается. Судорожно вдыхаю и вытягиваю правую руку вперёд. Я сосредотачиваюсь и сижу в напряжении некоторое время. Направляю внутреннюю энергию, которая сразу не поддаётся, а потом на удивление не так сложно как представлялось у меня получается добиться желаемого. На руке вспыхивает пламя. Чёрное пламя. *** Женщина помешивает овощи в кастрюле и слышит как открывается входная дверь. Её сын наконец пришёл со школы, даже не задержавшись как вчера. С одноклассниками гулял, да? Но ведь то была наглая ложь, которая, правда, её ребёнку простительна. – Я дома, – не особо громко оглашает он. В последнее время Ёши вообще стал куда тише, чем раньше. Да и в целом во многом поменялся. После пробуждения неба её ребёнок начал слишком быстро расти, что весьма сильно тревожило, хоть и было закономерно. Если бы он так быстро не приспособился, то не смог бы справиться с проклятым пламенем. И её очень радовало, что он справлялся лучше, чем она в своё время. Она в молодости была слишком растерянна и неосторожна, что стоило ей весьма многого. Но в то же время, было грустно, что он уже не тот же маленький мальчик, который постоянно нуждался в ней и её внимании. Чувствовать холод и отстраненность от близкого человека до дрожи в руках не хотелось. Она этого просто не вынесет. – С возвращением! – бодро оглашает Нана и замирает с поварешкой в руках. Что-то было не так. Она сосредотачивается, напрягая все свои рецепторы, и единственное, что улавливает, так это звук щелкающего масла на сковороде. По ощущением дома будто никого не было. То, что Ёши не слышно – не удивительно, хоть раньше его шаги весьма отчётливо раздавались по дому, сейчас они стали больше шаркающими, и их можно было различить лишь, когда мальчик оказывался рядом, и то не всегда. Но ведь шаги – не единственное, что оповещает о его присутствии. Возникло нехорошее предчувствие. Нана искренне хотела считать, что она лишь себе надумывает как типичная беспокоящаяся домохозяйка, но, к сожалению, волнения имели основание быть. Она откладывает поварешку и оставляет плиту. «Я ненадолго, – думает, – всего лишь проверю». Нана идёт прямиком в комнату к сыну, всё ещё не ощущая его присутствия. Не ощущает она его и когда стоит прямо напротив двери, и когда входит в комнату, постучавшись. – Как прошёл твой день? – спрашивает невзначай, хотя сейчас ей хочется вцепится в плечи мальчика и узнать лишь, что он наделал. Не стоило отпускать его в школу, особенно при том, что он выглядел с утра слишком отстраненным. – Обычно. – спокойно говорит Ёши и мимолетно бросает на неё взгляд. Такой взгляд ей очень не нравился, он был совсем не детским, острым и холодным. Не первый раз она уже замечает этот взгляд, и пусть, что он обычно мелькает лишь на секунду, всё равно возникает чувство, будто Ёши догадывается, будто он что-то знает, что неведомо ни ей, ни любому другому обычному взрослому. Ей от этого взгляда становится неловко, также мимолетно, как мелькает он, кажется, что она виновата, что где-то она предаёт своего сына. Но Нана отбрасывает эти ощущения, так как это не так, она лишь заботится, старается уберечь хотя бы второго ребёнка, которого у неё не отняли. – Как себя чувствуешь? – забрасывает ещё один вопрос, на который Ёши мягко и светло улыбается. – Хорошо! – ответ тихий и радостный, а глаза следят за ней. Нехорошее предчувствие усиливается. С одной стороны, ей хочется порадоваться за сына, а с другой ей совершенно не нравится такой ответ. «Он что-то сделал» – становится ясно как день. Женщина открывает рот, желая прямо обо всём спросить, но не решается из-за всплывшего воспоминания. «Н… Наставница!». Не было повода вспоминать об этом, но тот оклик как наяву пронзил её слух. Она снова почувствовала вину, которая не была оправдана. Но всё же. Казалось просто разум не поспевал за сердцем, что уже успело разобраться в ситуации. Нужно было поскорее понять, пока не стало поздно. Иначе, Нана рисковала вновь потерять нечто важное из-за своей оплошности. Она уже будто что-то теряла – об этом говорило странное поведение сына. – Ну и славно, – улыбка легко ложится на её губы для Ёши, который каждый раз любовался ей. – Скоро будет готово рагу. – Жду с нетерпением! Нана выходит из комнаты и с закрытием двери вновь возникает чувство, что она совсем одна дома. От этого… Мнимого одиночества становилось невыносимо. *** Такеши давно украдкой наблюдал за Ёши, поэтому ему несложно было заметить, что тот изменился. Всегда отстраненный, тихий и неуклюжий, со стороны он казался обычным. Но безразличие и скука на лице стали отчетливей, сам по себе он стал ещё незаметнее чем раньше. Больше не пытался отвечать на вопросы учителя, не общался, даже немного с одноклассниками. На перемене реже мелькала лохматая макушка, и стало холодно. В классе, в котором, только сейчас понял Такеши, всегда таилось какое-то незримое тепло, теперь было прохладно и хотелось поежиться. Даже взгляд Савады изменился. Такеши узнал об этом случайно, просто на уроке он следил за Ёши, а тот возьми и повернись. В карих глазах в тот момент не было привычных искр, которые Такеши мог раньше заметить, и сами по себе они сменились на тёмный оттенок. Тогда Такеши почувствовал себя странно. На самом деле он давно чувствовал себя странно. Особенно сильно с того злополучного разговора. Было сложно решиться подойти к Ёши, было сложно задавать вопросы и было сложно терпеть несносного одноклассника. Ему грубили, ехидничали и попутно умудрялись сюрпать трубочкой коктейля, показывая таким образом своё абсолютно наплевательское отношение. Отчётливо видно тогда Такеши было одно – он совсем не заботит Ёши, когда его мысли напротив чуть ли не целиком занимает бывший друг. Понимать это было обидно. Им пренебрегали, воспринимали как надоедливую муху, когда он искренне старался просто быть дружелюбным. А потом, также легко как оскорбили, попросили прощения. "Спасибо". "Прости". Эти два слова от, как уже для себя определил Ямамото, грубияна звучали невероятно. И значили, что Ёши не так уж плевал на него. Он тогда отвернулся, скрыл выражение своего лица, но Такеши смог уловить атмосферу, чего было достаточно для осознания того, что о нём думали и перед ним действительно испытывали вину. Вместо того, чтобы обрадоваться, Такеши впал в замешательство. Ёши вёл себя слишком неоднозначно и его становилось всё труднее понять. Какой он? О чем думает? Как действительно относится к другим? Ответить на эти вопросы было невозможным, ведь каждый раз Ёши вёл себя по-разному. И сейчас тоже. Аура Савады, выражение лица и поведение стали такими холодными, хотя очевидной причины для этого не находилось. Присутствие стёрлось, ощущение тепла тоже. Больше рядом с ним не было ощущения как рядом с матерью. И тогда Такеши задался вопросом:

А почему он так старался с ним подружиться?

Ямамото был общительный мальчиком, расположить к себе окружающих и подружиться для него не составляло труда. Всегда находились желающие пообщаться с ним, составить ему компанию, поэтому обычно он никогда не навязывался тем, кто становился исключением из подобного большинства. Те, кто не горел желанием контактировать с ним, тоже имелись, но это было нормальным и Такеши уважал предпочтение таких ребят. Он никогда не жаждал так сильно общаться с кем-то. И сейчас всё его поведение казалось таким глупым, словно он тогда был под мороком. Ему стало стыдно перед Савадой, Такеши понял, что грубости было место быть. Бегать за кем-то как последняя собачонка так жалко. Особенно это жалко когда в ответ из раза в раз отталкивают. Такеши вдруг вспомнил и как Ёши шугался от его прикосновений, и как неприязненно смотрел на его улыбку. При этом ему всё равно пытались ещё и что-то втолковывать, пусть даже делали это обидно и без особой вежливости. Определённо, Такеши вёл себя глупо и теперь он уже не испытывал упрямого желания подружиться. Он перестал обольщаться насчёт Ёши, понимая, что тот, вправду, скорее холодный, чем, как ему казалось в начале, теплый. И Ямамото оставил бы своего проблемного одноклассника в покое, если бы не этот такой безучастный вид и пустой взгляд, на дне которого притаилась тёмная знакомая решительность. «Маленький мальчик бросается к такой родной и любимой женщине, обнимая её за талию, но вместо того, чтобы как обычно в ответ погладить по голове, от него отстраняются и смотрят неожиданно потемневшими глазами». Взгляд такой, будто собираешься сброситься со скалы. Он уже видел его, даже у отца притаилась эта тёмная решительность перед тем как тот стал пропадать на множестве подработок. Такеши не обольщался – Ёши ему совсем не нравился, и, как тот сам говорил, друзей из них не получится. Но также Такеши знал – сейчас он не сможет оставить в покое бывшего "друга", от того, что он искренне возненавидел подобные взгляды. А потому… – Пускай Ёши будет в нашей команде, – уверенно и с беззаботной улыбкой говорит он на физкультуре, абсолютно не обращая внимание на негодование одноклассников. Савада не выглядит удивлённым, лишь смотрит с пугающей пустотой и небольшим недовольством. Такеши подавил внутренний ропот, собирая всю волю в кулак. Он не отступит. Не сейчас, тогда, когда мальчик искренне верит, что ещё не поздно.