Алчность

Подошло время для весенних каникул. Третьи каникулы за моё пребывание здесь. И пожалуй самые заветные. Одна из причин в том, что прямиком с зимы и до конца марта вокруг меня устраивают непонятные одному лишь мне хороводы. Многие знакомые определённым образом меняли своё поведение и хотя бы слегка, но отличимо взаимодействовать со мной. Это вызывало лёгкое удивление, но по большей части я держался от всех отстранённо. Хотя, казалось, такая линия поведения только больше раззадоривала их. Было немного напряжно, ведь сейчас, честно сказать, мне хотелось, чтобы меня вообще никто не трогал. Так было бы проще. Да и по-моему мнению, поводов сближаться со мной не осталось. Пламя больше не притягивало других. Такеши, Рёхей, Киоко… И Нана. После того, как небо окрасилось в чёрный, они должны были охладеть ко мне. Но выходило чуть ли не наоборот. Из своих наблюдений, да и обычной логики было несложно понять, что мои изменения заметны сразу. Нана старалась не показывать свою взволнованность, но через разные "незначительные" действия выдавала себя. Она часто подходила ко мне, заводила разговор не о чем, мимолетно прикасалась ко мне и регулярно стала звать на прогулки. За каждым её действием стояла попытка начать разговор о пламени. Я предполагаю, что именно эта тема её так сильно волнует. Всё же, я перестал у неё что-либо спрашивать о призраке и оставил попытки медитации. Ей ничего не стоило спросить об этом. Но она боялась. В душе Наны был внутренний барьер, который никак не давал ей осмелиться. И я тоже совсем не помогал. Перевести разговор на нейтральную тему совсем не сложно, достаточно задать любой бессмысленный вопрос или заболтать о том, как прошёл собственный день. Такие трюки просты и они бы не сработали, но от того, что Нана сейчас в таком расшатанном состоянии, они подходили. Я поступал жестоко с наставницей. Но не мог иначе. Наши отношения могли бы исправиться, только уже поздно. Да и обида. Знакомая и жгучая обида от осознания ошибки насчёт того, что она на самом деле очередной человек, который не может принять и полюбить меня. Я ей не нужен и никогда не буду, просто потому что она нуждается в своём сыне или в том же небе. Но не во мне. Пусть и глупо, но я ощущал себя в который раз брошенным, и поэтому так обидно. Немного отвлекал Такеши. Несносный мальчишка похоже вновь решил сделать из нас друзей. Ну… Не совсем. Такеши правда стал очень дружелюбным по отношению ко мне. На каждой совместной игре на физкультуре он зазывал меня в свою команду, и даже если я отказывался, уходя в другую группу, шёл за мной. Он почти постоянно в школе был рядом и благодаря этому отводил от меня многих задир, а самым отбитым, которые даже так лезли, объяснял на пальцах их нехорошее поведение. На уроках мальчик тоже не отставал и иногда подсказывал мне, когда я терялся от вопросов учителя, что было забавно, так как порой он слишком громко шептал ответы и его слышал сенсей. В некоторых случаях преподаватель притворялся великим глухим и делал жутко смешной отрешенный вид, а порой начинал отчитывать Ямамото, встречая лишь добродушность, но ни капли стыда. И даже так Такеши не пытался быть мне другом, что подкупало. Он помогал, он улыбался, он был рядом. Но он чётко определил между нами границы, которые не пересекал. Лишь благодаря этим границам я не послал его с таким странным поведением. Вот только продолжал не понимать. Если не друзья, то чего он добивается? Зачем столько усилий? Как я мог предположить, появился какой-то новый, неведомый мне элемент, который и движет Такеши. Вероятно, элемент связан с его мамой, с той частью жизни дождевого мальчика, о которой я ничего не знаю. Я мог полюбопытствовать, что именно это за элемент, но мне было всё равно. Достаточно и того, что Такеши меня напрягает лишь изредка вызывая своей навязчивостью раздражение. Остальное будет лишним. Самыми ненапряжными были двое Сасагав. С ними я напротив даже, чувствовал себя комфортно и спокойно. Безразличие в их компании частично отпускало, и я был рад, что мы начали обедать вместе. Это получилось случайно, просто Киоко в очередном своём приступе справедливости успела перехватить меня раньше чем один из хулиганов и утащила за собой к Хане. Возле Ханы тогда оказался Рёхей, который решил навестить сестру на большой перемене. Увидев меня, мальчик обрадовался и воодушевился. Он решил, что раз я и так иногда ем с его сестрой, то теперь нам всегда стоит обедать всем вместе. Киоко идея понравилась, я не отказался, а Хана молча скривилась и окатила всех кроме подруги презрением. К её сожалению, Рёхея таким не проймёшь, а меня и так слишком много кто недолюбливает, чтобы я на такое обращал внимание. В любом случае, её неприязнь не длилась долго, она быстро привыкла к нашей компании и уже больше наигранно изображала недовольство. Так сказать, для приличия. Такое поведение вызывало смешки, которые едва удавалось сдерживать. Я чувствовал себя с ними так легко, что это удивляло. Рассказы Рёхея о его клубе несмотря на экспрессизм были милыми, а моменты, когда он увлекшись болтовней, случайно сносил любой предмет рядом, например, парту, и называл уборку за своим бедламом новым видом тренировки, забавными. Киоко с каждым разом открывалась более живой и интересной, чем её персонаж в аниме. Она не была наивной больше чем логично для её возраста и глупой. Девочка оказалась лишь, как я уже замечал, справедливой и также заботливой. Заботилась Киоко о чужих чувствах, даже тех, кто ей не очень нравился. Как-то Сасагава жаловалась на очередного мальчишку, который решил, что вправе надоедать ей лишь от факта своей симпатии. Она сказала, что устала быть вежливой и с ним, и вообще со всеми. Хана предложила ей перестать церемониться, но Киоко отказалась. Ранить чьи-то чувства ей не хотелось. Вести отстраненно, как в добавок предложила Хана, тоже. Безразличие Киоко воспринимала чем-то жестоким. И пусть доброты и понимания на всех не напасешься, а также вовсе можешь подобным навредить себе, поведение Киоко от того не становилось для меня глупым и раздражающим. Я видел в этом своеобразную смелость, которая вызывала восхищение. Если она сохранит в себе эту решимость, будет классно. Но если нет, то тоже ничего, просто потому, что для реалий жизни девочке так может быть лучше. Независимо от того, как сложится в будущем, сейчас чувства и стремления Киоки мне казались чем-то невероятно красивым. Её брат тоже не далеко ушёл в своей душевной составляющей. Но… Я их не понимал. Раньше они могли сближаться со мной из-за действия неба, вот только теперь, когда оно в оковах моей души, больше не осталось причин тянуться ко мне. Хоть с Наной и Такеши схожая ситуация, но по тем хотя бы видно, что они явно заметили перемену в пламени. Мимолетно брошенные взгляды с вопросом, поджатые губы, натянутые улыбки – я замечал всё это. Сасагавы же вели себя так, будто и вовсе на них никогда не оказывалось никакого воздействия. Это настораживает, но в целом не сильно. Интересно правда было бы лучше узнать как всё таки именно воздействует "истинное" небо на пламенных. Знание данного вопроса помогло бы лучше понимать всю сложившуюся ситуацию. Я бы спросил у Наны… Если бы не шёл сейчас в лес. Солнце освещает передо мной ровную асфальтированную тропинку, иногда скрываясь за облаками. Вдали чирикают птицы, а из разных углов доносятся городские шумы. Хотелось надеть наушники, скрывшись за потоком музыки, как я делал обычно, но они и плеер остались дома. В свитере, хоть и теплом, было несколько прохладно. Даже несмотря на то, что уже близится начало апреля и я не где-то на севере, а в Японии, всё равно ещё рано одеваться так легко, вот только иметь на себе лишнее количество одежды не хотелось. Как и в Новый Год, мне вновь удалось чудесным образом убедить Нану выпустить меня в том, в чем сам считаю быть нужным. Казалось, что уж в этот раз меня подведут мои ораторские способности – я чётко помнил какой взгляд был у женщины, когда мы стояли перед храмом и она поняла, что кое-кто мёрзнет – но нет. Оправдание, что я не иду гулять и мне нужно лишь дойти до дома Сасагав, который не далеко, сработало. С напутствием быть осторожным и не задерживаться меня отпустили. И в этот раз, в отличие от прошлого, зимой, я не жалел, а лишь испытывал удовлетворение отсутствием лишних трудностей. Мне и так нужно значительно потратить времени на путь. Если бы оно ещё ушло на препирательства, было бы неприятно. До пункта назначения идти действительно прилично, даже несмотря на то, что жили мы ближе к окраине города, у которой как раз начинался лес, перетекающий в горы. Намимори располагался в интересной местности – совсем рядом со скалами. Когда я смотрел аниме и видел тренировки Тсуны в стиле Вонголы, я даже не понимал этого. Но сейчас, думая о таком месторасположение, радовался. Не хотелось бы, чтобы мой труп нашли посреди города. Потратив более часа, я, наконец дохожу до леса. Мог бы добраться сюда быстрее, если бы воспользовался автобусом, но захотелось пройтись. Вхожу в лес, и иду также прямо. Стараюсь ориентироваться между деревьями, невольно запоминая путь, который прохожу. Хоть немного ориентироваться необходимо – вышло бы неловко, если бы я, заплутав, сделал круг и вернулся к окраине города. Мне же нужно уйти как можно глубже, а не подобного исхода. Свет, льющийся сквозь голые с только появившимися почками ветви, меня завораживает. Слепящие пятнышки, которые разбавляли тень казались красивыми. Лёгкий ветер колыхал ветви и благодаря этому пятнышки начинали танцевать, за чем я заворожено следил, попутно сжимаясь от пробегающих мурашек. Порывы воздуха обжигали меня холодом, и если говорить откровенно, то я не знаю как вообще до сих пор не заморожен. После почернения пламени мерзлота вечно преследует меня. Это весьма осложняло жизнь, мешало сосредоточиться на чём-то и не давало нормально уснуть. Ну скоро мне не будет холодно. И сон будет вечным. Спустя довольно продолжительное время, я случайным образом вышел к реке. Подойдя к воде, наблюдаю за ней, впитывая в себя звуки журчание, но потом отхожу подальше. Быть возле реки мне нравится, но не хочется пачкать воду своей кровью, поэтому я останавливаюсь средь деревьев как раз там, откуда всё ещё видно реку. Присаживаюсь под деревом и расстегиваю рюкзак. Достаю из него кухонный небольшой нож, откидывая сумку в сторону. Лезвие холодного оружия не самое острое, немного тупое. Это печально, в прошлый раз я воспользовался ножом-бабочкой, чьё лезвие было хорошо наточено. Порезать себя им не составило труда и было почти не больно. Сейчас же придётся терпеть и, одергивая себя от порывов остановиться, давить кожу до последнего, до нужной глубины. Собственно, не тяну и приступаю к действиям. Окрашивающиеся красным линии вдоль вен украшают мои руки. Я откидываюсь на ствол дерева и смотрю в небо. Чувствую, как кровь, щекоча, стекает по коже, как пальцы рук становятся ещё леденее, чем до этого. Выпадаю из реальности, ожидая, и через некоторое время мои глаза закрываются. Я засыпаю, почти также как в прошлый раз, надеясь, после уже не проснуться. . . . . . . Все окутывает тьма и кроме неё ничего нет. Лишь тихая приятная чёрная гладь. . . . . . . О грудь резко и больно ударяет сердце, и я открываю глаза, судорожно вдыхая. Пульс начинает ненормально скакать, чем вызывает у меня одышку словно у эпилептика. Я пытаюсь дышать, но у меня не получается. Воздух не доходит до лёгких из-за многочисленных быстрых вдохов, и я начинаю задыхаться. Вдруг я чувствую чьё-то прикосновение, которое сменяется на поглаживания по спине. Неизвестный шепчет слова, которые я совсем не могу разобрать. Хоть смысл сказанного не доходит, тон чужого голоса и прикосновения успокаивают. Сразу, как начинаю нормально дышать, сосредотачиваю расфокусированный взгляд на неизвестном. Приятной наружности мужчина сидел рядом со мной. У него были светлые растрепанные волосы и круглые очки на лице. Сам он был одет в тёмного оттенка зелёное хаори, рукава которого были украшены узором мелких цветов. Забавно, что мой свитер был того же оттенка. Заметив мой взгляд, остановившийся на цветочном узоре, мужчины перестал меня гладить. – Припадок закончился? – учтиво спрашивает он. Я сначала молча смотрю в чёрные глаза напротив, а потом опускаю голову, чтобы увидеть свои руки. Они все в крови. Провожу большим пальцем поперёк вен, оставляя на коже красные разводы, и не нахожу ран. – Как это?.. – глухо спрашиваю. На удивление, мне отвечают. – Тринисетте не дала тебе умереть. – Трин… – пытаюсь переспросить, но запинаюсь. – Что? – Дитя, почему ты пытался убить себя? – игнорируют мой вопрос. Молчу. Потом вдыхаю. – Вас это не касается. Не могли бы вы лучше пояснить мне за ваше три что-то там? Ни кто иной как последний в своём роде шаман нахмурился передо мной. Ему явно не понравилась моя фамильярность в отношении системы этого мира. Тем не менее, мне вежливо ответили. – Ты важен для триннисетты, поэтому умереть раньше отведенного срока тебе не дадут. Хоть я всё ещё сидел на земле, показалось, что почву выбили под ногами. – Ха! Как интересно получается! – буквально выплевываю на шамана. – Кто-то за меня решает, когда мне умереть?! На меня накатывает истерика. Смех встаёт поперёк горла, но я его сдерживаю и лишь оглядываюсь в поисках ножа. Вот он, родненький, совсем рядом, с другой стороны от меня. Я сразу тянусь к нему, но мою руку перехватывают. – Отпустите! – кричу, а голос даже на одном слове скачет из-за сильных эмоций. – Успокойся, – просят меня, пока я дёргаюсь, стараясь выкрутиться из захвата. Я уже хочу вновь крикнуть на зарвавшегося мужчину, но меня прерывает помутнение в глазах и дезориентация. Окружающее пространство леса сменилось на незнакомую комнату в японском стиле. Теллепортация – догадываюсь, и зло смотрю на шамана. – Вы позволяете себе слишком много, – змеей шиплю я. – Прошу прощения. Давай ты успокоишься и мы поговорим. Поговорим, ха? Да я и дышать не хочу, какое там говорить! Жив, опять жив. Чёрт возьми! Почему так? Всего лишь… Всего лишь хочу умереть. Неужели такая большая проблема дать мне что-то такое? Отнимать подобный выбор!.. Ненавижу. От обиды поджимаю губы и не сразу замечаю как начинаю плакать. Шаман замирает, теряясь, а потом глупо спрашивает: – Хочешь чаю? Я цыкаю на него. Чай, блин, предлагают, как подружке, с которой собираются посплетничать. – Ну давай своего чаю, – тем не менее бурчу я. – С молоком, – добавляю. Мужчина неловко улыбается и сам добавляет: – И с печеньками. Комнату легко покидают. Я же, оставшись в ней, оглядываюсь на предмет чего-нибудь, что могло послужить оружием. Схватить нож и осуществить ещё одну попытку убить себя, мне не дали, но сейчас, когда я один можно попробовать снова. Только ничего подходящего нет. Стены, украшенные картинами с различными пейзажами, выдвижная дверь, за которой скрылся туман и низкий стол с подушками рядом. Окна не было, а сама комната оказалась весьма небольшой. Досадно. Сажусь за столик и в голове пустеет. Возвращаюсь в реальность лишь когда передо мной стукают подносом с кружками, чайником и тарелкой с печеньем. В одну чашку наливают парящей жидкости и из маленького графина молока. Я беру эту кружку и сразу делаю глоток. Тепло весьма приятно обжигает горло. Мужчина присаживается напротив, наливая чаю себе. – Думаю, стоит начать с того, чтобы представиться. Меня зовут Кавахира. Кавахира, значит. Я и забыл это имя, помнил лишь, что у данного персонажа оно не одно и второе было связано с шахматами. В моём спойлер-блокноте вполне могли быть указаны его имена, но хотелось бы, чтобы мне не представлялось нужным в него заглянуть. – Савада Тсунаёши, – тихо представляюсь в ответ. – А если попробовать снова? Непонимающе гляжу на Кавахира со странным предложением. Что снова? На немой вопрос следует пояснение. – Как насчёт представиться настоящим именем? Как насчёт пойти нахер или быть конкретней? Но выражаюсь я вежливей, осознавая, что передо мной сидит человек с во много раз превосходящей силой. – Что вы имеете ввиду? Или, точнее, что вы знаете? – Ты изначально не был Савадой Тсунаёши, – говорят как ни в чем не бывало. Вот как, – понимаю. Передо мной сейчас сидит не просто страж системы этого мира, а тот кто знает о том, что происходит и почему в это нужно было вмешивать меня. Значит, можно допустить немного откровений. – Ёши. Зовите меня так, другого имени я не помню. – Тогда, что ты именно помнишь? Ещё вопрос. Я бросаю на Кавахиру очередной недовольный взгляд. Почему допрос устраивают мне, а не я? Раздражает. Отхлебываю чая, туша внутри неутихающую злость, и прислушиваюсь к шёпоту интуиции. Да, шаман осведомлён о ситуации лучше меня, но всё же знает он не обо всём. Например, он не в курсе о том, что известно мне, а этот аспект весьма важен, ведь от него зависит, что имеет смысл скрыть от меня, а во что можно посвятить. Некоторые тайны мироздания не для обычных смертных, но нарушение закономерного цикла собственной жизни требует определённых пояснений. – Мало что конкретного. В основном образы, некоторые события моей прошлой жизни и чувства, которые испытывал. А также кое-что об этом мире. А также помню об аниме и фанфиках, если говорить последнее честнее. Замираю, не донеся чашку до губ, чтобы сделать очередной глоток. Мало что конкретного. А также кое-что об этом мире. Если есть этот мир, то есть и другие, тот же мой или иные аниме. Но помню ли я что-нибудь о них? И вообще, почему я так твёрдо был уверен в том, что попал в историю о близнецах, один из которых имеет истинное небо, а другой, не выдержав своих страданий, кончает жизнь самоубийством? Со стуком ставлю чашку на стол, не отпуская своей руки от неё. Я большой тугодум раз задумался об этом только сейчас и то, с чужой наводки. Шаман лишь тихо наблюдал моё недолгое замешательство. – Как интересно получается, – с трудом выдавливаю. – Меня переродили в чужом теле, дважды не дали умереть. И я не знаю то, что должен знать, вместо этого зная, то, что не должен. Как же мне понимать подобное? – Ты нужен Тринисетте. Внутри вспыхивает злость, и я крепче стискиваю руку на чашке. – Я уже слышал об этом. – Ёши-кун, – вдыхают, чем злят меня только больше, но, к счастью, быстро успокаивают последовавшим нормальным объяснением. – Тринисетте, если объяснять понятным языком для обычных людей, является системой данного мира. Я один из последних представителей древней расы, в чьих обязанностях охранять эту систему. И пусть так я осведомлён о мироздании лучше кого-либо, мне всё равно многое не известно. Одним из этого как раз является ответ на вопрос для чего Триннисетте так нужен Савада Тсунаёши, что понадобилось даже при пропаже его души находить замену в виде тебя и после не дать тебе убить себя. Но возможно, – на меня бросают какой-то многозначительный взгляд. – Об ответе догадываешься ты, раз Тринисетте позволила тебе много что знать о себе. Много что, м-да. Мне всего лишь известен сюжет аниме и истории, придуманной на его основе. По сути, это просто рассказ о жизни десятого босса Вонголы. Это не многое в рамках целого мира. И знания эти не проясняют картину. – Предположим, я знаю примерные события будущего. Но что они дают? Почему я не могу умереть? – Хм, вероятно в этих событиях кроется ключевой момент, важным звеном которого является Савада Тсунаёши. – Оке-ей, – слегка недоверчиво тяну, глядя на непроницаемое лицо Кавахиры. – Это в любом случае не объясняет почему так важно было тревожить меня. Нельзя ли было выбрать душу… Ну, более ценящую жизнь? – Тринисетте лучше знать. Раз она выбрала твою душу, значит именно она была подходящей в сложившейся ситуации. Какая прелесть. Скупые ответы и железное спокойствие шамана раздражают. Но ещё больше злит открывшаяся картина. Хочу разрушить всё, что меня окружает. Я. Всего лишь. Жажду. Умереть. Какого хера меня принуждают жить? Это пытка. Всё происходящее со мной какая-то бесконечная пытка. Воздух в комнате не ощутимо для меня холоднеет. Искусственного света от ламп становится меньше. Мрак подступает из углов комнаты и фигура шамана напрягается. Кружка в моих руках начинает скрипеть, а потом из под пальцев выскальзывают чёрные язычки пламени. – Ёши-кун, – окликают меня. – Да? Пламя лишь охватывает кружку и с неё сползает на поверхность стола. – Успокойся, – озвучивают просьбу мягким тоном голоса. – Не могу, – просто отвечаю. Я действительно не могу. Это уже самая настоящая истерика. Эмоций слишком много и все они, словно сдирают кожу изнутри, стремясь вырваться наружу. И вырываются. В виде чёрного, угольного пламени. Пламени – жуткой силы, с которой я весьма мало знаком и плохо понимаю как ей управлять. Подобной силы я никогда не просил, но меня не спрашивали, лишь кинули в лицо бомбу замедленного действия и приказали самому, без инструкций научиться ей управляться. Так, чтобы никого другого не подорвало. Спасибо, конечно. – Ёши-кун, сосредоточься, – всё ещё спокойно говорит Кавахира, вид которого тем не менее становится нервным. – Ты чувствуешь своё пламя. Оно выражение твоей собственной воли. Значит, оно подвластно тебе. Сосредоточься и потуши пламя, пока всё вокруг не сгорело. Усмехаюсь. – Я хочу сдохнуть. Почему нельзя просто избавиться от меня, таким образом сберегая всё вокруг? – Сейчас тебя нельзя умирать. Если ты так сильно хочешь смерти, то сможешь окончить жизнь потом. – Опять ждать? Я устал, – кружка в руках лопается и осколки осыпаются на стол. Эти осколки напоминают мне другие, из прошлой жизни при той глупой ссоре, подобной которой было ещё огромное количество. От воспоминаний и новой волны эмоций я горблюсь, желая уменьшиться до таких маленьких размеров, чтобы вовсе свести к нулю своё существование. Пламя охватывает стол, и Кавахира вскакивает. Он раздражённо и нервно дёргает рукой, прикрывая рот, прокручивая в мыслях варианты как потушить пламя. К сожалению, его туман для этого совсем не подходит, если бы он обладал дождём или небом… Да даже солнце бы сейчас подошло, пусть оно и совсем другого типажа. Но он обладал туманом. – Ёши, что тебя успокаивает? – немного отчаянно спрашивают, не полностью рассчитывая на подходящий ответ, но я отвечаю. – Музыка. Одно слово и сразу по комнате разлилось звучание незнакомой мелодии. – Тогда сосредоточься на ней. Забудь обо всём и погрузись в эти звуки. Кроме них сейчас ничего боле не существует. Просить дважды не было нужды. Я и сам хочу остановить свою истерику, поэтому сразу прикрываю веки и лишь вслушиваюсь в музыку. Она была весьма умиротворенной, нежной, казалось, обладала какой-то целебный силой, что залечивала раны души. Буря эмоций, которую я тщетно сдерживаю внутри, сходила на нет. Когда на душе стало совсем пусто, звуки стихи. Открываю глаза и вижу весь в подпалинах стол. Ох, теперь он даже с натяжкой не пригоден для использования. Шаману придётся покупать новый. А ещё печеньки сгорели. Я так и не успел попробовать хотя бы одну. – Значит, – глухо и хрипло начинаю. – От меня требуется лишь одно. Дожить до некого ключевого момента, моё участие в котором обязательно, и всё? Кавахира утвердительно кивает. – После я обязательно снова убью себя. Надеюсь, тогда мне не помешают? – После, – отзеркаливают моё начало. – Ты можешь поступать как сам знаешь. Но до этого я советую тебе не проявлять свои суицидальные наклонности и бережней к себе относиться. Тебе повезло сейчас с тем методом убийства, что ты выбрал, но если бы ты решил спрыгнуть со скалы всё уже не сложилось бы так благополучно. Ты бы сейчас был инвалидом. Триннисетте не стала бы для тебя нарушать свои закономерности больше, чем уже сделала. В ответ я просто молча смотрю на него. Что-то в моём взгляде шаману не нравится, отчего он вновь напрягается. – Не найдётся ещё чаю? – пытаюсь разбавить неловкость, ощущая, что сейчас не готов её выносить, слишком от всего устал. Я также отворачиваюсь, давая шаману возможность хоть немного расслабиться, и вижу повсюду осколки, которые остались вместо посуды для чаепития. До меня доходит, что вопрос выбран слишком наглый с моей стороны, но, тем не менее, на него утвердительно кивают.