Море волнуется раз

      Ты снова заговорил о своих русалках в день, когда я сообщил тебе, что скоро стану отцом. Я так боялся этого разговора, но не мог допустить, чтобы ты узнал обо всем из газет. Мы запланировали поделиться новостью с прессой через месяц, в годовщину свадьбы — когда скрывать беременность Джин станет уже невозможно.       Конечно, я не рассчитывал на поздравления, но твое безразличие покоробило меня. Ты выслушал поток моих нервных признаний с отсутствующим лицом и отозвался невпопад:       — Ты знал, что человек может стать русалкой, Гарри? Конечно, не такой, какие живут в Черном озере, но все же. В прежние времена молодые ведьмы и колдуны порой находили избавление от земных горестей в воде.       Я даже усомнился в том, что до тебя дошел смысл моих слов, но жар, с которым ты накинулся на меня, с лихвой искупил твое равнодушие. Впервые за целый год ты перехватил инициативу и уложил меня на лопатки. Как я скучал по этому напору! По твоим рукам, требовательно разводящим мои бедра, по настойчивым пальцам, нетерпеливо проникающим внутрь. Я был готов кричать от восторга, почувствовав твой член в себе — и кричал, стонал, почти рыдал от резких фрикций, сотрясавших мое истосковавшееся тело. Ты проводил меня до камина и отпустил с неожиданно крепким поцелуем. Даже сквозь пламя я чувствовал твой задумчивый взгляд на моей спине.       Я ступил в гостиную Блэк-холла с горящими губами и пылающим сердцем. Джин повисла на мне, приписав мое ликование своему набухающему животу, и радостно защебетала, предлагая угадать, кого мы ждем — сына или дочь? Я слушал ее вполуха, как жемчуга на нитке перебирая в голове твои прикосновения и стоны, и заранее изнывал от разлуки, зная, что в ближайшие недели мне не удастся вырваться в мэнор.       Мне оставалось только слать в поместье каталоги, предлагая выбрать подарок, который сумеет занять тебя до нашей встречи, и засыпать письмами, обещая улизнуть к тебе прямо с семейного торжества, когда гости достаточно напьются, а Джин отправится отдыхать. В своем нынешнем положении она быстро утомлялась и беспробудно спала всю ночь — я мог бы остаться до утра. Как тебе такая идея, Драко? Мы будем вместе до самого рассвета, — как раньше, в Хогвартсе — и я буду целовать всю ночь напролет только тебя. А может, мы выпьем оборотку и отправимся смотреть на Темзу? В этот раз я оденусь теплей, чтобы ты мог любоваться на ее стылые воды, сколько захочешь. Ты выбрал себе подарок, Драко? Закажи, я вышлю тебе чек.       Я хмурился, не понимая, почему вместе с чернилами пергамент пропитывает отчаянье.       В утро годовщины незнакомая сова постучала клювом в окно Блэк-холла, и Джин отвязала от ее лап объемистый сверток.       — Кажется, у Пророка случилась утечка, — весело ахнула она. — Только взгляни какую красоту прислали для нашего малыша, Гарри!       Я бросил тщетное сражение с замысловатым виндзорским узлом, чтобы взглянуть на подарок. Джин бережно раскрыла богатый кожаный переплет и восхищенно улыбнулась красочным русалкам.       — Это же настоящее произведение искусства, Гарри!       Я натянуто улыбнулся, принимая из ее рук фолиант. Книга и впрямь была великолепна — такую и с полки лишний раз боязно взять, потревожить своим навязчивым вниманием. Горделивые скандинавские уиндины в перепончатых вуалях и злобные славянские навки с освежеванными спинами, тучные шотландские шелки, больше похожие на тюленей с обвислыми женскими грудями, и обольстительные фараонки в сверкающей осетровой чешуе, сладкоголосые сирены, безобразные нингё, пучеглазые тритоны — все они неприкаянно дрейфовали по лазурным страницам, сталкивались плавниками и бездумно глазели друг на друга стеклянными рыбьими глазами. Том распался в моих руках на две половины, открывая самый зачитанный, густо-синий разворот, которого избегали остальные русалки — их глубоководный обитатель был чужд даже им. Я выхватил глазами рдеющее посреди чернильного марева заглавие «Левиафан» и захлопнул книгу.       Джин продолжала шумно восторгаться подношением. Я принужденно улыбался в ответ, раздумывая, что мог означать этот дар, несомненно адресованный мне. Ты снизошел до поздравлений? Или передавал, что ждешь нашего ночного свидания? А может, просто решил отдариться за все те подарки, что преподносил тебе я? Хлопоты и приготовления отвлекли меня от раздумий, но мой взгляд раз за разом возвращался к сказочному тому, точно морская раковина шумевшему прибоем на столе.       Новая сова посетила наш дом к полудню, принеся в когтях долгожданный номер Пророка. Джин плюхнулась на диван, с радостным предвкушением пробегая глазами первую полосу — и, громко ахнув, зажала ладошкой рот. Я утомленно вздохнул. Глупо было надеяться, что газетчики не добавят в наше интервью какую-нибудь пошлость или скабрезность, чтобы подогреть тираж.       — Что там, Джин?       — Драко Малфой.       Твое имя, тайно наполнявшее каждый мазок краски на стенах, громко плеснуло в ушах.       — Что — Драко Малфой?       — Он сбросился с Саутваркского моста.       Я грубо вырвал газету из ее ослабевших пальцев и уставился на смазанное колдо, несомненно озолотившее какого-то предприимчивого зеваку. На снимке было не разобрать лица, но спутать тебя с кем-то не представлялось возможным — сияющие волосы, растрепанные сырым речным ветром, и прямая как жердь спина, которой ты не согнул, даже раскачиваясь на перилах мостах. Мгновение ты балансировал, широко раскинув руки, а затем сложил их клином и белоснежной чайкой кинулся вниз.       Я глупо моргал колдографии, раз за разом наблюдая, как ты отправляешься в стремительный полет. Должно быть, прошло изрядно времени, прежде чем Джин удалось вынуть газету из моих парализованных пальцев. Она обняла руками едва округлившийся живот и печально вздохнула:       — Это был предсказуемый исход для него.       Я отмер, недоуменно уставившись на нее.       — В смысле?       — Он ведь был так одинок, Гарри. Война забрала у него семью и друзей, оставила только мэнор, в котором его заперли, как зверя в клетке, — Джин скорбно качнула головой. — Драко Малфой совершил много зла, но такого не заслужил даже он.       Я едва не рассмеялся ей в лицо. Одинок? Ты? Ей бы и в голову не пришло сказать о тебе так, знай она, как я хватался за любой надуманный предлог, чтобы сбежать к тебе, как пластался перед тобой, предлагая всего себя, в любых позах — только возьми, Драко, ну же, пожалуйста, возьми!       — Малфой — не тот, кто добровольно расстался бы с жизнью, — глухо буркнул я, преодолев соблазн выложить все это ей. — Только не такой гордец, как он.       Джин печально улыбнулась.       — Ты ведь ничего не знаешь о том, как воспитывают чистокровок вроде него, Гарри. Они с детства привыкают держать лицо, держать осанку, держать удар. Но эта стойкость сродни прочности чугуна. Ударь по нему сто раз, и он устоит, а на сто первый — рассыплется как хрусталь от малейшего касания.       Я вскочил на ноги и вылетел вон, не желая выслушивать этот гормональный бред. Чугун! Да что она знала о тебе, чтобы так судить?! Ты был сталью, Драко, отполированной обоюдоострой сталью, которая вечно резала меня, не щадя.       Впервые в жизни меня охватила злость на тебя. Я простил тебе Исчезательный шкаф и Беллатрису в Хогвартсе, палочку, направленную в грудь Дамблдора, и даже черную метку. Я проникся вычурной красотой твоего гротескного поместья, где держали в плену и пытали моих друзей. Я чтил память Люциуса, даже в мыслях не позволяя себе проклинать человека, который принес мне столько зла, но заранее искупил все, подарив тебе жизнь. Но это было уже чересчур — так играть на моих чувствах. Чего ты добивался этим дешевым спектаклем, Драко? Каким дураком меня счел, решив, что я поведусь на этот фарс? Волшебники не гибнут в укрощенных городами реках, Драко. Что ты использовал для своего вульгарного трюка: частичное перевоплощение, головной пузырь, банальную аппарацию?       Мне пришлось утираться от нового плевка, развернув в полдень экстренный выпуск Пророка, от первого заголовка и до последней точки посвященный твоей мнимой гибели. Разумеется, авроры не обнаружили на дне Темзы твоего тела, зато подняли на поверхность настоящий клад: кольца, браслеты, цепи — два фунта драгоценной платины и бриллиантов. Мои бесчисленные подарки, которые я подносил тебе как беспощадному гневливому божеству, надеясь умилостивить и смягчить. Ты надел их все разом, но только для того, чтобы бросить на илистом дне, среди мусора и разлагающихся рыбьих останков.       Твоя фальшивая кончина незваным гостем уселась за мой праздничный стол, чтобы между неловкими тостами подавать голос тяжкими вздохами друзей. Первым не выдержал Рон:       — Нельзя делать вид, что ничего не произошло! Мы все его знали, и хоть Малфой был тем ещё куском дерьма, мне жаль, что для него все закончилось так. Мне жаль, что не нашлось никого, кто смог бы его поддержать и вразумить.       Хрустальный бокал лопнул в моих пальцах, залив скатерть терпким, вяжущим рот вином, которое я выставил на стол незнамо для кого. Сославшись на головную боль, я оставил гостей и рухнул в постель одетым, мстительно размышляя о том, что после «чудесного воскрешения» тебе придется выдавить из себя ненавистное прости.       К вечеру второго дня мне стали не нужны твои извинения — лишь бы ты объявился, подал знак, поманил. Я прокручивал обручальное кольцо на пальце, почти готовый снять его немедля, если таков залог твоего возвращения.       На третьи сутки авроры получили ордер и взломали печати мэнора, чтобы найти в погасшем камине недогоревшие глянцевые каталоги и обуглившийся остов волшебной палочки. Ты ушел на дно, как грузилами обвесив себя моими дарами, отдался на корм рыбам, чтобы мне больше не довелось попробовать вкуса твоих губ.       От моего крика на землю могла бы обрушиться небесная твердь. Я захлебнулся им, как ты захлебнулся водой, взаправду сгинув в объятиях Темзы.       Я бросался на стены, крушил мебель и катался по полу, как затравленное насмерть животное, до обморока пугая обмеревшую Джин. Ни сильные руки Рона, ни отрезвляющий голос Гермионы не сумели привести меня в чувство. Зелья Невилла покидали глотку, исторгнутые удушливым спазмом. Не вмешивался только Джордж, со странно понимающей полуулыбкой следивший за моей агонией из тёмного угла.       Когда истерика отняла у меня последние силы, Луне, наконец, удалось уложить меня в постель. Она прижала мою голову к груди, ласково отводя налипшие волосы с мокрого лба.       — Давай я почитаю тебе, Гарри?       В ее руках очутилась волшебная книга про русалок. Страницы зашумели, приглашая нас в пучину.       — Давным-давно, в далеком синем море…       Она читала мне сказку за сказкой всю ночь напролет, даже после того, как ее голос сел и растворился в баюкающем рокоте колдовских страниц. Я слушал печальные истории морских принцесс, разбавляя их горем свое.       — … и когда она выпила зелье морской ведьмы, страшная боль пронзила все ее тело — то дивный русалочий хвост превращался в две стройные девичьи ножки…       Луна торопливо зашелестела листами, подыскивая сказку с менее трагичным концом, и выбрала историю о любви прославленного морехода Лидея и сирены Урсулы, которая заманила на риф его груженый драгоценным мрамором корабль.       — … вся команда пошла ко дну, один только капитан сумел выбраться на острые скалы, где увидел свою прекрасную губительницу. Ее красота затмила для него все, заставила позабыть и потонувший корабль, и погибших друзей. Сто дней и сто ночей Лидей слушал ее чарующую песнь и смотрел, как она расчесывает волосы коралловым гребнем, а на сто первый испугался, что однажды Урсула уйдет в море и навсегда покинет его. Он отстроил вокруг ее лагуны белоснежный маяк из мрамора, чтобы больше никогда не разлучаться с ней...       Я провалился в забытье, не дослушав историю жестокого царевича Левиафана, который прошел огнем и мечом по заморскому королевству, сразил его царя и всех его сыновей, а потом влюбился в единственную дочь врага и, не сумев получить ее сердца, вырвал из груди собственное и бросился в океан.       — … все стало так, как быть должно: его душа морской звездой легла на дно…       Охваченный липким, полубредовым сном, я уже не понимал, о ком читает мне Луна: о Левиафане или о тебе, Драко.