Море волнуется раз

      Еще в магловской школе я слышал, что две трети Земли покрыты водой, но уверовал в это только теперь, пять лет подряд пересекая бескрайние моря и петляя по извилистым рекам вслед за тобой, Драко. Все человечество ютится на осколках суши, окруженное со всех сторон чуждой стихией, на просторах которой не найти опоры ногам, гладь которой слепит глаза, а рев — оглушает душу. Жизнь не вышла из океана, а сбежала из него, замученная этой бесконечной тряской. Одни только безумцы-дельфины вернулись обратно, не найдя на суше слушателей для своих тоскливых серенад. Теперь их пронзительные голоса летели над волнами, и ты поднимался к поверхности, чтобы послушать этот щемящий концерт.       Я рассмеялся в голос, когда твоя книга открыла мне, кем ты стал. О, разумеется, такой гордец, как ты, не мог обратиться в невзрачного озерного тритона или кроткого речного нимфа. Твоя плоть обзавелась пятифутовым серебряным хвостом, обросла костяными шипами вдоль хребта и засияла подкожными огнями. Твои глаза научились видеть в беспросветном мраке глубин, а перепончатые кисти — одним гребком разрывать шипящее полотно тридцатифутовой волны. Рыбий король, Пожиратель сердец, Соленый скиталец — таких, как ты, суеверия наделили сотней имен, но милее всего мне было звать тебя левиафаном. Ты ведь тоже носил царский венец до того, как бросился в воду, не так ли, Драко?       О твоём легендарном предшественнике сложили песни и сказки на всех языках мира. В некоторых безумцу, что изловит левиафана и отпустит обратно в океан, сулили исполнение самой заветной мечты. В других барды сострадали твоему неприкаянному одиночеству, а третьими было в пору пугать детей. В них пелось о том, как ты набиваешь чрево сердцами отважных капитанов, желая заполнить зияющую брешь в собственной груди.       Я лишь фыркал, когда натыкался на эту сказку, часами перелистывая лазурные страницы в полумраке бесчисленных кают. Реальность, к счастью, оказалась куда прозаичней — ты питался рыбой. Врывался в серебряные сельдяные косяки, обгрызал мясистые бока беспомощных рыб-лун, нападал на величественных марлинов и истреблял гигантского тунца. Поднимал со дна пурпурных крабов и крошил их обросшие полипами панцири зубами, слизывал яд с прозрачных медузьих куполов и обрывал липкие щупальца осьминогов. Ни один мой капитан не возбудил в тебе аппетита, хоть за пять лет я сменил их столько, что можно было подобрать удовлетворяющего самый взыскательный вкус.       Мой самый первый капитан — брюзглый толстяк в нелепой ярмарочной фуражке — позарился на неожиданный ночной куш и даже вывел свою посудину из Темзы в Северное море, но наотрез отказался удаляться от берегов.       — Это корыто годится только для речных прогулок, а в открытом море пойдет ко дну от первого шквала, дурень, — огрызнулся он, ссаживая меня на берег. — Ищи морскую яхту и того идиота, что разрешит тебе на нее взойти. Уж не знаю, за чем ты там гонишься посреди ночи и без снастей, но подозреваю, что за своими галлюцинациями. Чертов наркоман!       Я последовал его совету и разыскал в марине крепкое желтобокое судно — с таким же крепким и желтобородым капитаном. Жилистый старик с обветренным коричневым лицом хмуро выслушал мое единственное пожелание, — плыть, куда скажу, не задавая вопросов, — назначил крутую цену за свои услуги и ударил со мной по рукам.       — Моя старушка выдержит и не такой тур, а вот ты — нет, — сухо хмыкнул он. — Твои тряпки никуда не годятся, малец, если ты надумал не сходить на берег дольше пары часов. Переоденься во что-то подобающее, а я пока позабочусь о воде и провианте. Отчалим к следующему утру.       Меня надули там же, на портовом развале, обрядив, как заправского рыбака. Ты бы умер со смеху, Драко, увидев меня в тех резиновых сапогах до середины бедра, пристегнутых ремешками к широкому поясу с подвесами для снастей. Будь ты еще жив и умей смеяться, конечно.       Желтобородый Ласло только безнадежно вздохнул и выдал мне легкую непромокаемую ветровку и картуз с широким козырьком. В его глазах плескалось недоумение, но он ничего не спросил, честно блюдя обет молчания, арендованный мной вместе с тесной каюткой под палубой его старушки.       Мы провели вместе четыре месяца, то уходя в открытое море, то причаливая к берегам, чтобы пополнить запасы пресной воды — ты милостиво сопровождал нас, когда Ласло объявлял, что цистерна опустела, и мы высохнем, как кильки на прилавке, если не раздобудем питья. Он многому научил меня, Драко. До него я не умел ловить рыбу и собирать конденсат, чтобы дольше оставаться в море, не знал, как справиться с палящим солнцем и морской болезнью, как управляться с яхтенными снастями и давать взятки береговой охране. До него я не подозревал, что британские воды напичканы смертоносными мелями и скалами. Столетиями британцы усеивали их маяками, но и теперь их предательские хребты вспарывали днища судов. Ласло научил меня, как по цвету и ряби волны за милю разгадать западню и избежать крушения.       С ним было здорово промочить горло в портовом пабе, коротая побывку на суше за его залихватскими байками, которым он сам же велел мне не верить ни на йоту. Он молчаливо гордился моими успехами, одобрительно хмыкал тому, как я наловчился обходиться с такелажем, удилищами, катушками и сетями. И день ото дня все пристальней вглядывался в меня.       Мне было жаль расставаться с Ласло, когда он объявил, что наступают холода, и его старушке пора возвращаться в доки на ремонт — как и его суставам. Он хлопнул меня сухой ладонью по лопаткам, оставляя в уэльском Суонси:       — А ты оказался не так безнадежен, как я опасался, малец, — серая папироса зашевелилась в его губах, выдавая волнение. Не отнимая руку от моей спины, он тяжело вздохнул. — Ты больше не платишь мне, и теперь я волен говорить все, что заблагорассудится, а?       Я растерянно кивнул, не понимая, к чему он клонит. Ласло глубоко затянулся и сплюнул горькую слюну в набежавшую на пирс волну.       — Я видел, за кем ты гоняешься, Гарри, — я глянул на него дико, не сумев скрыть потрясения. Ласло понимающе хмыкнул. — Это чудище умно, надо отдать ему должное — показывало свой хребет из воды, только когда думало, что на палубе ты один. Но я сорок лет отдал морю и, уж поверь мне, умею вглядываться в его рябь, — мой желтобородый капитан содрогнулся и вонзил пальцы мне в спину. — Я не знаю, что это за тварь, но чую в ней беду. Оставь ее в покое, пока не поздно, и держись подальше от линии прибоя.       — Ни за что, Ласло.       Я сгорбил плечи и повесил голову, ожидая, что он станет меня переубеждать. Но старик только вздохнул, щелчком отправляя окурок в море.       — Оно сейчас здесь, а?       Я кивнул. Будто заслышав, что мы говорим о тебе, ты взрезал хвостом воду за линией пришвартованных судов. Наблюдательные моряки загалдели, указывая друг другу на место всплеска. Ласло понуро покачал головой.       — Если твоя судьба на дне, то от нее не спрячешься и посреди материка, а? — он сжал меня в неожиданно сентиментальном объятии и, горько хмыкнув, взошел по трапу на желтый борт своей верной старушки. — Береги себя, малец.       Я махнул на прощание рукой, наблюдая, как он разбирает снасти и жмурит глаза, хоть небо было затянуто серой осенней пеленой. Ласло стал моей последней земной привязанностью, и когда эта нежданно соткавшаяся ниточка оборвалась, я ощутил, как в груди воздушным пузырем надувается благословенная пустота. Теперь я был готов последовать за тобой в самую пучину, Драко.       Я купил себе место на рыболовецкой шхуне и запасся жаброслями, чтобы под покровом ночи бросаться за борт — к тебе, в глубину. Ты щекотал мои трепещущие жабры и увлекал в подводный танец, крутя и кувыркая гибким хвостом. Обольщал, расцвечивая бледную кожу светящимися узорами, а затем вжимался в меня набухшим пахом и скользил вдоль тела. Закрыв глаза и убрав руки подальше от твоей шипастой спины, я мог вообразить, будто все это творится с нами в просторной купальне или бассейне. Так оргазм настигал меня скорей, чем когда я видел многотонную толщу чёрной воды над собой.       Но порой ты впадал в необъяснимую ярость, дичал и зверел, стоило мне оказаться в воде. Ты проносился мимо на чудовищных скоростях, отбрасывал меня прочь хвостом и баламутил воду, застя поверхность. Глядя на твой фосфоресцирующий оскал, я понимал, что очутился в охотничьем угодии сверххищника, который также легко растерзает мою плоть, как жирную мякоть белуги. Твой необузданный гнев стихал, равно как и возникал, стихийно и беспричинно — ты просто уходил на глубины, куда я не мог последовать за тобой, бросая меня в одиночестве дрейфовать на волнах. В такие ночи я задавался вопросом, как много памяти в тебе осталось — достаточно ли, чтобы верно меня узнавать?       Ты предоставил мне ответ полугодом позже, вернув в лондонские доки в годовщину своего рокового прыжка — и моей свадьбы с Джин. Я сошел на берег по шатким мосткам, намереваясь подняться по ним тем же вечером. Но ты покинул порт в пик разгрузки, когда ни одно судно не согласилось бы оставить пристань, и исчез на два дня. Такое уже случалось прежде в Эдинбурге, Кардиффе и Белфасте: большие порты всегда нестерпимо гремели и смердели, распугивая рыбьи косяки. Ты отправлялся охотиться в открытое море, оставляя меня прозябать в гавани — угнаться за тобой было невозможно. Я терпеливо ждал, зная, что два голода вечно владеют тобой. Первый заставляет беспробудно заполнять чрево, а второй — также неистово опустошать чресла. К счастью для меня, ты желал утолять мной только последний.       Я осел в прибрежном пабе, раздумывая, как скоротать дни нашей разлуки. Можно было разыскать Ласло, но я не хотел. Жестоко и глупо было терзать его старое сердце надеждой, что я одумался. Вливая в себя пинту за пинтой, я удивлялся тому, что совсем позабыл родной город. Столица оказалась для меня такой же случайной незнакомкой, как десятки портов, которые я посетил за год нашего плавания.       Однако Лондон не позабыл меня. Косые взгляды ощупывали мои отросшие волосы и густую щетину, угадывая под ними черты молодого мужчины, исчезновение которого поставило на уши весь город годом ранее. Неуверенные шепотки растекались от порта вглубь жилых кварталов, крепчая по мере того, как передавались из уст в уста. На вторые сутки дверь паба с треском отлетела к стене, и внутрь вместе с руганью разнорабочих и воем корабельных сирен ворвалась Джин.       Она замерла у моего стола, тяжело дыша и пожирая огромными потемневшими глазами. Теперь она выглядела старше — я не помнил таких глубоких складок у ее носа и губ. Джин несколько раз беззвучно раскрыла рот, прежде чем сумела совладать с голосом:       — Гермиона уверяла меня, что ты болен. Но ты выглядишь вполне здоровым, Гарри Поттер.       Хрупкое тельце дрожало от едва сдерживаемой истерики. Ее плоский живот подсказал мне, что наш ребенок уже должен был появиться на свет — наверное, ему было полгода или что-то около того. Со слабым удивлением я отметил, что вспомнил о нем впервые со дня своего бегства.       — Мальчик или девочка?       — Мертвец, — прошептала Джин, больше не сдерживая слез. — Я потеряла наше дитя через несколько дней после твоего исчезновения.       Я со вздохом поскреб щетину. Джин унаследовала от матери слабое, уязвимое к утратам сердце. Будь она крепче, возможно ей удалось бы отряхнуться от моего предательства и дать жизнь ребенку в срок. Я прислушался к себе в поисках скорби, но нашел внутри только слабое, обезличенное сочувствие, какое охватывает, когда узнаешь о трагедии на другом краю земли. Ты привел меня сюда, чтобы показать, насколько зачерствело мое сердце от соли, Драко? Или хотел удостовериться, что ничья смерть уже не тронет меня после твоей?       — Мне так жаль.       Джин оперлась руками о шершавую столешницу.       — Нашего ребенка?       — Что не сумел вовремя сказать тебе нет.       Звонкая пощечина заставила меня расплескать темный лагер. Я стряхнул пену с непромокаемых брюк и вздохнул:       — Прости, Джин.       Моя несчастная супруга кинулась прочь, пряча зареванное лицо в ладонях. Я заказал повтор, предвидя, что меня захотят посетить еще несколько осколков прошлого.       Предчувствие не обмануло меня. Спустя четверть часа явился Рон, чтобы разбить мне лицо. Я не сопротивлялся, находя его гнев праведным. Он волтузил меня по замызганным половицам, подхватывал за грудки и припечатывал затылком к полу, пока владелец заведения не кликнул вышибал. Нас вышвырнули вон, в бурлящий предвкушением дорогой выпивки и дешевого секса портовый вечер.       Рон врезал мне по зубам в последний раз, измотанно переводя дух.       — Мерзавец!       Я отхаркнул багровый сгусток и утер губы рукавом. Несколько судов переругивались гудками, споря об очередности отплытия. Ты мог явиться за мной с минуты на минуту.       — Это все? Или Чарли с Биллом тоже придут?       Рон уставился на меня так, словно это я пересчитал его ребра кулаками.       — Тебе больше нечего мне сказать, Гарри?       Я, пошатываясь, поднялся на ноги.       — Мне скоро отплывать.       — Куда?       — Не знаю. Может, в Уэльс или Шотландию.       Рон попятился, тряся головой, как заводной болванчик.       — Герм права — ты просто не в себе, ты рехнулся!       Он исчез с громким хлопком. Я привалился спиной к стене кабака, ощупывая челюсть и нос. Никаких переломов. Рон бил вполсилы.       Щербатый верзила с потрепанным кителем через плечо весело мигнул моей разбитой переносице и бросил мне в руки пачку сигарет:       — Уже начал развлекаться, салага? Кто ж тебя так отделал?       Я вернул ему ухмылку вместе с мятой пачкой.       — Призраки прошлого.       Он хохотнул, довольный возможностью потрепаться с незнакомцем, и чиркнул спичкой, прикуривая нам.       — Ну ясно. Значит, дела сердечные. Я Дерек.       Дерек определённо принадлежал к той бойцовой породе, что водилась во всех гаванях и портах. Таким, как он, не было жизни без славной драки — они и на берег сходили лишь за тем, чтобы пополнить свои коллекции шрамов, без сожалений расплачиваясь зубами за самые впечатляющие экземпляры. Во всех городах, где швартовались их Непобедимые и Непотопляемые, они заводили себе вместо любовниц заклятых врагов — и те ждали их преданней любой невесты.       — Ты с какого судна?       Я затянулся и равнодушно кивнул на первый попавшийся на глаза сухогруз.       — Может, с того.       Дерек глянул на длинную палубу, заставленную симметричными рядами контейнеров, а затем на мою задубевшую от соли куртку и позабывшие о стрижке вихры. Что-то прикинул и мотнул головой:       — Ну нет, на Виктори тебя не возьмут. Попытай удачу на Северной Звезде — слышал, там сговорчивый капитан.       Он указал содранными костяшками на побитый штормами траулер, охваченный лихорадкой скорого отплытия.       — Спасибо, учту.       — Ну ты и привереда, — Дерек затушил окурок пальцами и добродушно ткнул меня кулаком в ушибленное плечо. — Если надумаешь, передавай привет Йоханну и скажи, что в следующий раз наши посудины не разминутся, и я как следует надеру ему зад!       Я неопределенно хмыкнул, отпуская случайного знакомца на поиски ночных приключений. Стоило ему исчезнуть за углом, как из подворотни ко мне выплыла долговязая тень.       — Ты вернулся насовсем?       Я улыбнулся Джорджу раздутой губой.       — Жду твоих старших, чтобы отчалить без долгов.       Джордж неловко примостился рядом, морщась от сигаретного чада.       — Не потерял его след?       — Нет, он просто уплыл кормиться.       Рыжие брови взлетели к линии роста волос.       — Кормиться? На что он теперь похож?       Выслушав твое описание, Джордж качнулся на мысках и присвистнул.       — Звучит кошмарно. Похоже, я напрасно тебе завидовал.       — Драко красив!       — Понимаю. Я бы остался красив для Фреда, даже потеряв пол лица вместе с ухом, — он поджал губы и добавил мрачно. — Рон стратегически мыслит только в шахматах, и уже получил разнос от Гермионы за свою выходку. Она боится, что он мог тебя спугнуть, и скоро заявится сюда сама вместе с Чарли, Биллом, Невиллом и другими. Проваливай, пока тебя не упекли в Мунго. Гермиона настроена очень серьёзно.       Я встрепенулся.       — Сколько у меня времени?       — Не больше получаса, полагаю. Когда я аппарировал, она раздавала финальные указания.       Я судорожно сжал его кисть.       — Спасибо... за все, Джордж.       Тот лишь сумрачно усмехнулся.       — Возможно однажды ты проклянешь меня за это.       Я бросился через весь причал к поеденному коррозией носу траулера, уже не имея времени подбирать более приемлемый вариант. Приземистый капитан Ларсен с бычьей шеей, мозолистыми ладонями и душераздирающим северным выговором продал мне койку в общей каюте по цене люкса на межконтинетальном лайнере и сообщил, что судно уходит на промысел в Северную Атлантику и в следующий раз я ступлю на твёрдую почву через три месяца в норвежском Хоннингсвоге. Он потребовал не путаться под ногами у экипажа и не отсвечивать при встречах с морскими пограничниками, взамен обещав не спрашивать, от кого я бегу в океан. Окинув скептическим взглядом мою непродуваемую куртку, он распорядился выдать мне комбинезон подходящего размера и без особой надежды осведомился:       — Умеешь управляться с сетями?       — Научусь, если покажете как.       — А раком перед тобой не встать? — северянин раздражённо фыркнул в вязаный ворот свитера, но все же обронил, выпроваживая меня из рубки. — Свободные руки дуреют в море. Йоханн обучит.       Я подскочил к корме и перевесился через борт. Ты беспокойно сновал вдоль ржавого бока траулера, обдирая когтями приставших к нему моллюсков.       — Мы плывем на север, Драко, — сложив руки рупором, я попытался перекричать рокочущий прибой. — В океан!       Вряд ли ты сильно впечатлился. И правда, какая разница, куда плыть, если от всех марин одинаково разит едким духом разлагающейся рыбы и мужского пота, а все моря — одинаково ворчливы и седы? Северная Звезда протяжно заревела, разгоняя с пути мелкие лодчонки, и ты согласно ударил хвостом, торопясь покинуть тесный залив.