Море волнуется раз

      Ты обомлел от восторга, окунувшись в розовые тучи криля — живого золота северных вод. Я улыбался, наблюдая ночами, как ты пожираешь эту хрустящую мелочь, сверкая боками, точно рождественская ель. Наконец-то мне удалось накрыть стол, прельстивший тебя, Драко. Изобильная пища очень кстати отвлекала тебя от иной нужды, глодавшей твое естество. Ведь чтобы погрузиться в студеную Атлантику, одних жаброслей было мало — мне приходилось использовать согревающие чары такой силы, что на коже оставались волдыри.       Я врал Йоханну, что получил их в морозильном цеху. К счастью, он так скверно говорил по-английски, что ему было легче отмахнуться от меня, чем лезть с уточняющими расспросами. Он гаркал мне, чтобы я не лез на обрабатывающую линию, — там хватает идиотов и без тебя, Хенри Отто, — а занимался сетями. По правде сказать, делать с ними мне было особо нечего —гигантские тралы опускались в море порожними и поднимались на борт отяжелевшими от улова автоматически, при помощи огромных лебедок. Но Йоханн был тихо помешан на сетях и с горячечным азартом посвящал каждую свободную минуту моему просвещению в этом вопросе. Он показал мне десятки хитроумных узлов, обучил плести, забрасывать и вытягивать невод. В промежутках он расспрашивал меня о делах Дерека, привет которого я опрометчиво передал, очевидно, не понимая, что с этой «британской скотиной» меня связывает лишь случайная сигарета, выкуренная на пристани. Иногда я сдавался и развлекал Йоханна выдуманными историями о его заклятом приятеле, выгребая задубевшими руками остатки застрявшей рыбы из просыхающего трала. На палубе было так холодно, что термокомбинезон и мембранный пуховик едва спасали от стужи, но настоящий ледяной ад творился в воде.       И тем не менее, порой мне не доставало сил противиться твоему ночному призыву. Я торопливо проглатывал жабросли и окутывался чарами, зная, что промедление лишит меня всякого мужества — а затем, задержав дыхание и зажмурив глаза, кидался за борт. Ты ловил меня жадно и нетерпеливо, раскрывал мой рот змеистым языком, обвивал хвостом и притискивал за ягодицы, не давая очухаться от удара об воду. Я обхватывал ладонями твое лицо и вглядывался в светящиеся голодом глаза — лишь они помогали мне отвлечься от невыносимого холода. Я все чаще ловил себя на том, что едва помню, как ты выглядел прежде. Иногда мне казалось, что ты не изменился вовсе, и я полюбил тебя именно таким: с зарубцевавшимися ноздрями и атрофировавшимися ушами, с безгубым ртом и двойными рядами тонких, как иглы, зубов. Разве у тебя когда-то были ноги? Разве твои пальцы прежде не были стянуты перепонкой? Неужели мы могли гулять часами, переплетя их? Так почему не делали этого, Драко? Моя трусость лишила нас этого простого и безмерного счастья?       Ты бы не смог ответить, даже если бы я спросил. Теперь все вопросы мне приходилось задавать самому себе — и ответы тяжелым грузом оседали в сердце, грозя утянуть меня на самое дно.       Впрочем, необузданный океан не позволял мне долго копошиться в сожалениях. Я забывал даже собственное имя, когда его ревущие валы тысячеглавой гидрой вздымались над носом траулера. В такие мгновения огромное судно со всеми цехами, конвейерами и многотонными морозильниками казалось мне крохотным и хрупким, как бумажный кораблик. Экипаж храбрился при мне, но по их скованным движениям и отрывистым крикам было ясно, что они устрашены этой громадой не меньше меня.       Однако подлинный ужас мне довелось познать, когда меж седых горбов стали показываться исполинские властители этих беспокойных краев: рогатые нарвалы, тараноголовые кашалоты и черно-белые косатки. Все известные мне магические твари меркли и мельчали на фоне их монструозных глянцевых туш, которым нипочем была даже слепая ярость океана.       Мы не встречали прежде хищников, которым ты уступал бы в силе и размере, и я боялся, что они сочтут тебя лакомой добычей. Но вдумчивые глаза великанов разглядели в тебе нечто такое, что заставило их оробеть, и они превратились в твою верную свиту, послушно раскалывая мордами и хребтами льды на твоём пути. Ты снисходительно принимал дары нарвалов и кашалотов — упругих кракенов и спрутов, которых те приносили тебе в зубастых пастях из тёмных пучин. Но твоими фаворитами, разумеется, стали горделивые и безжалостные косатки. Черно-белые убийцы научили тебя доставать тюленей и морских котиков с плавучих льдин. Вы упивались их истошным плачем, круша под ними спасительные ледяные плоты, а затем погружались, чтобы наслаждаться тёплым мясом и горячей кровью в стылой воде.       Я ревновал, видя, как ты очарован этими смертоносными китами — не только их кровожадностью, но и преданностью, с какой они выбрасывались на лёд вслед за застрявшими собратьями. В этой безоговорочной верности мне слышался молчаливый укор, и я каждый раз надеялся, что ты больше не пожелаешь присоединяться к их стае. Но ты снова и снова уплывал к ним, оставляя меня томиться среди угрюмых норвежских моряков. Иногда я хотел, чтобы ты позвал меня с собой. Видит Мерлин, мне хватило бы стойкости и смелости, чтобы перенести самый лютый мороз и присоединиться к этим грозным хищникам ради тебя. Но ты не звал, то ли опасаясь за мою сохранность, то ли просто считая лишним среди вас.       Это были не те отлучки, что ты устраивал раньше для кормежки — с косатками тебе было хорошо. Вы вместе охотились и пировали, бросали вызов сокрушительным шквалам и играючи топили айсберги, кичась друг перед другом неукротимой мощью. Киты шутливо толкали тебя плавниками и не боялись ответных ударов твоего хвоста. Ты нашёл племя себе под стать, и я ощущал себя беспомощным, никчемным и брошенным.       Мне оставалось лишь безропотно отпускать тебя к ним, гадая, когда ты вернёшься и вернёшься ли вовсе. Ты чувствовал то же самое, провожая меня к Уизли? Это был тяжелый урок, но я был вынужден усвоить его на зубок, Драко.       С горьким изумление я обнаружил, насколько ты нуждался в семье, когда их самки, прислушавшись к волнению в животах, повели стаю ещё дальше на север, чтобы разродиться в ледяной колыбели, где однажды сами появились на свет. Ты без раздумий принял их приглашение, дав мне в Хоннингсвоге едва ли сутки на поиск корабля, готового штурмовать Северный Ледовитый океан. Я метался по заледенелому причалу, как одержимый, но корабельщики гнали меня прочь, не желая обременять судно безмозглым авантюристом в и без того опасном рейсе. Моей последней надеждой стал русский капитан с совершенно непроизносимым именем Юрий Ярославович. Он отмахнулся от предложенной мзды и спросил, на что я пригоден в океане.       — У меня выбыло два матроса, а в Северном Ледовитом на счету каждая пара рук — толковый помощник не повредит, — рассудил он, пожевывая жесткий соломенный ус. — Боишься холодов и тяжелой работы?       Я поспешно рассказал о своем трехмесячном пребывании на норвежском траулере и продемонстрировал морозоупорную экипировку. Юрий Ярославович обозвал необъятные тралы непонятным словечком трали-вали и посмеялся над моей ярко-оранжевой мембраной с броскими логотипами.       — Выбрось свой нарядный комбинезончик за борт, парень. Там, куда мы идем, тебе не будет от него никакого проку — отморозишь все от глотки до самых яиц. Дело нашего красавца простое — разбивать льды, чтобы малютки вроде твоей Северной Звезды могли ловить свою кильку.       Я лихорадочно закивал, готовый сорвать с себя хоть кожу, лишь бы получить место на его чертовом красавце — гигантском ледоколе со странным именем Оймякон. Мне выписали неподъемный бушлат и целый ворох поддевок, которые следовало надевать в строго определенном порядке, а заодно впервые официально включили в экипаж под не менее странным именем Игорь Зотов. Я рассчитывал отплыть немедля, обманутый кипучей суетой на борту, но оказалось, что этой махине потребуется не меньше недели, чтобы подготовиться к суровому плаванию.       Ты отказался ждать и устремился в океан вслед за своими косатками. Я сумел нагнать тебя лишь спустя месяц, когда их самки уже благополучно обзавелись потомством среди льдов.       Ты резвился с неуклюжими детенышами и следил, чтобы они не отставали от матерей, пока я долбил железным ломом наледь на палубе и бродил по торосам, высекая из них вмерзшие за ночь цепи якорей. Когда самки отлучались для охоты, китята доверчиво жались к твоим светящимся бокам, ища защиты от агрессивных самцов. Но один из малышей не покидал тебя почти никогда. Самый маленький и хилый, он до сих пор не имел сил, чтобы самостоятельно подниматься за воздухом к поверхности. Его мать беспокойно щелкала и свистела, обескураженная тем, что он не мог удержаться рядом с ее сосцом, но, в конце концов, сдалась и смирилась. Однако не смирился ты.       Ты толкал этого заморыша к поверхности, рассекал перед ним волны и льды, поддерживал на плаву, давая насытиться материнским молоком. Ты стерег и берег его с ожесточенным упорством, равнодушно пропуская мимо аппетитные косяки минтая, и противился его неминуемой гибели, точно это было твое собственное дитя.       Я завидовал этому нелепому белопузому бочонку, Драко. Завидовал так отчаянно, как не завидовал ни одному человеку на земле. Как ему удалось заполучить столько твоей ласки? Чем он заслужил такую любовь? Почему мне, в отличие от него, всегда доставалось все самое беспощадное и неумолимое, что было в тебе? Уж не боялся ли ты, что я сочту тебя слабым, если ты хоть раз прикоснешься ко мне с нежностью, Драко?       Как бы там ни было, твои усилия не пропали впустую. Черно-белые бока постепенно округлялись, обрастая спасительным жиром, и маленький кит уже не так разительно отличался от сверстников. Он крепчал и набирал силу, подпитываясь твоей неиссякаемой поддержкой, и спустя два месяца наконец-то сумел разбить собственным носом первую волну. В эту ночь ледяные воды вспыхнули радужным огнем, будто в океан опрокинулось северное сияние. Косатки научили тебя тому, чему не смогли люди, Драко: встречать чужую слабость заботой, а не презрением.       Я боялся, что ты не захочешь оставлять свою новую семью, когда полугодовой рейс Оймякона подошел к концу, и судно развернулось к родным берегам. Но ты покорно последовал за кормой, кидая прощальные взгляды на своего приемыша, теперь неутомимо летевшего в волнах среди братьев и сестер. Косатки провожали тебя печальными песнями до самого Мурманска, и мое сердце невольно сжималось от мысли, чего стоило тебе в этот раз предпочесть меня.       Я сошел на заиндевелую пристань совершенно изможденным — Северный Ледовитый со своими дьявольскими морозами и беспощадными штормами высосал из меня все силы. В горластой ругани грузчиков мне слышался треск торосов, а в ярком румянце моряцких жен, облепивших причал, мерещились алые разводы тюленьей крови на белоснежных льдах. Я побрел прочь от ликующей возвращению ледокола толпы, совершенно не представляя, куда себя приткнуть в этом северном порту. Блеклые вывески на кириллице не давали внятных подсказок, и ни в одну дверь так и не захотелось толкнуться в поисках тепла. Я замер у глухой линии складов, бездумно следя за странной возней местной ребятни, понятной мне не более, чем дикие игрища косаток. Дети преувеличенно резво скакали и гримасничали лишь для того, чтобы замереть в изломанных неуклюжих позах по команде ведущего. Морозный воздух звенел от их взбудораженных криков, но даже сквозь них слышался суетливый гул сухопутного города за складами.       Если пойти туда, то шум машин, трамваев и поездов постепенно заглушит навязчивый рокот моря, а соленый дух побережья растворится среди запахов людского житья. Наверняка, там найдется заведение, в котором не подают рыбу ни в каком виде, а комнаты выходят окнами на проезжую часть или заснеженный пустырь. В них не раскачивается пол, через стены не переливается ледяная вода, а тревожная сирена не вырывает тебя истерическим воем из всегда холодной и сырой постели.       Рукавица с овчинным отворотом опустилась мне на плечо, отвлекая от рассеянных грез.       — Бросал бы ты это дело, парень, — пасмурно произнес Юрий Ярославович, старательно выговаривая слова, и пояснил, отвечая на мой недоуменный взгляд. — В океан ходят за деньгами или призванием, а тебе не нужно ни того, ни другого. Бесцельно слоняться по морям не лучше, чем влюбиться в русалку — гиблое дело, которое еще никому не принесло счастья.       Я вздрогнул и резко отвернулся, пряча глаза. Дети в очередной раз застыли, будто сраженные Ступефаем, с трудом удерживая смех в потешно надутых щеках и на кончиках высунутых языков. Капитан помялся рядом, вздыхая и сопя своим тревожным думам.       — Море волнуется раз, — он кивнул на детей, желая заполнить затянувшееся молчание, и задумчиво пожевал ус. — Детская игра. Море волнуется трижды, а потом начинается самое веселье — все должны замереть, изображая подводную живность.       Я захохотал резко и отрывисто, вспугнув детей и нарушив ход их диковинной забавы. Капитан невольно отпрянул, хмуро воззрившись на мой искривленный беспричинным смехом рот, а редкие прохожие неодобрительно покосились из-под низко надвинутых шапок. Как мне было объяснить им, что на счет три не происходит ничего веселого, а раз попав в ловушку моря, ты уже не сможешь замереть никогда?       Я развернулся прочь от складов и побрел обратно к причалам, посмеиваясь на ходу и громко крича волнам:       — Драко, а, Драко, поплыли на юг? Там ведь тоже есть океаны! Будем любить друг друга в теплых водах — я так замерз без тебя, Драко!       Моего слуха коснулось тихое бормотание. Русская речь осталась для меня такой же непостижимой, как полгода назад, когда я только взошел на борт Оймякона, но мне удалось разобрать заунывный мотив речитатива, которым мои бывшие сослуживцы всегда встречали самые убийственные шторма. Я засмеялся громче. Если бы молитвой можно было кого-то спасти, ни ты, ни я никогда не очутились бы здесь, Драко.