Море волнуется раз

      На свете не осталось морей, рокот которых был бы мне не знаком, а в морях — судов, которых бы я не опознал по изгибу носа или развороту мачт. Я научился ходить под парусом, на моторе, с веслами и шестом, освоил лов леской, сетью и гарпуном, наловчился ориентироваться по компасам и картам, течениям и звездам. Узнал, что соль на ресницы смешливых портовых шлюх приносит вовсе не бриз, а каждый моряк искренне верит, что однажды видел в пене русалку. Я разгадал все загадки океана кроме одной, Драко: почему тебе оказалось милее быть его тайной, чем моим секретом?       Ты стал легендой, которую моряки увлечённо пересказывали друг другу во всех портах от Старого до Нового Света, приукрашивая твои габариты и наделяя такими причудливыми чертами, что драконы на твоём фоне показались бы невзрачными карликами. Порой в их воображении ты достигал стофутовой длины, имел тысячу ядовитых щупалец и умел топить корабли оглушительным ревом, хоть на деле не сильно превосходил меня ростом и был абсолютно нем. В других байках ты представал прекрасной морской девой, способной подарить сказочное наслаждение любому мужчине, что сумеет тебя изловить. Я фыркал в стакан с выпивкой, представляя разочарование, в которое поверг бы этих фантазеров твой член. Как бы им понравилось лечь грудью на острый риф, чтобы ощутить его скольжение меж ягодиц, одновременно страшась и предвкушая, что в этот раз ты сорвешься и попытаешься проникнуть внутрь? Уж верно не так они представляли себе неземное блаженство.       Суеверные аборигены с богом забытых островов пошли еще дальше, возомнив тебя божеством. Они молились тебе о богатом улове и преподносили дары — рыбу, жемчуга и одурманенных наркотиком девственниц. Я лишь качал головой, наблюдая за их бессмысленным расточительством. Твою любовь было не купить никакими подарками – уж мне ли было не знать о том, Драко.       Мы четырежды обошли планету по меридиану. Я бы потерял счет месяцам и годам, не приводи ты меня в Лондонский порт аккурат ко дню наших годовщин. Сперва я был уверен, что ты глумишься надо мной, но теперь сомневаюсь. Возможно, ты давал мне шанс одуматься или испытывал меня, Драко?       Меня продолжали разыскивать в Британии. Гермиона, моя верная боевая подруга, не опускавшая рук в войну, не сдавалась и теперь. Она обещала баснословную награду любому, кто сможет навести ее на след, а лучше — изловить и привести меня к ней. Но в этот раз ее упорство было тщетным. Чужие имена липли ко мне на берегах и облетали в море, как чешуя под ножом рыбацкой женки, а я был достаточно умен, чтобы учиться на своих ошибках. В британские воды я возвращался только под обороткой и неузнанным проходил мимо собственных портретов, расклеенных на стенах портовых кабаков. На экстренный случай я даже вшил пузырек с зельем в манжету, хоть опознать мое лицо было не так просто и без этих ухищрений. По крайней мере, Блейз Забини меня не узнал.       Мы посетили Сицилию, заплутав в греческих морях, где ты кормился устрицами и осьминогами. Ты пировал морскими деликатесами, постепенно уводя нас к Гибралтару — вратам Атлантики, но, напав на след сочного сибаса, повернул к Италии. Я встретил Забини прямо в порту. Он слонялся по причалу, размахивая бутылкой рома — такой же растрепанный и подурневший, как облезлый жако на его плече. От прежнего лоска моего главного соперника ничего не осталось. Из его рта разило кислым перегаром, а от тела — застарелым прогорклым потом. Он ночевал здесь же, на белоснежной яхте, очевидно, пропив все остальное имущество. Добротное судно, призванное гордо бороздить моря, прогнивало у пристани, уныло хлопая обвисшими парусами. На облупившейся краске еще читалось название. Морской Дракон, ну конечно же. Я разглядывал золоченые буквы, поджав губы, когда Забини вывалился на палубу со своим пернатым собутыльником.       — Нравится моя детка? — пьяно ухмыльнулся он, блуждая по мне стеклянными глазами без тени узнавания. — Знаешь, я купил ее для моего жениха. Он скоро приплывет ко мне из Британии. Ты бы спустил в штаны, только увидев его — так он красив. Ему бы только немножко загореть, уж больно он бледен. Хотя для лорда это даже хорошо. Представь себе, я выхожу замуж за настоящего лорда!       Я уставился на Забини во все глаза, и чем дольше я смотрел, тем сильнее искажалось и зверело его захмелевшее лицо.       — Он приплывет, слышишь! — пустая бутылка пролетела мимо моей головы. — В газетах все брешут! Брешут! Он приплывет, и мы будем вместе ходить по Средиземному морю — прямо на этой детке! Слышишь?!       Он кричал мне в спину еще что-то о том, как вы поженитесь в соборе, а после выкупите виллу, чтобы заново утопить ее сады в нарциссах. Я едва переставлял ноги, оглушенный его пьяным криком. Прошло столько лет, а он до сих пор… Неужели он любил тебя также сильно, как я, Драко? Ты всегда говорил, что наши жизни принадлежат только нам. Но как же быть с людьми, чьи судьбы расползлись по нитям, когда мы выдернули из их полотен себя?       Блейз и Джин не выходили у меня из головы, пока мы не покинули Европу. Только бурливая Атлантика сумела вытряхнуть их из моих снов. Ты любил меня в ее ревущих волнах, и мое раскаяние таяло, как пена. Стремительней растворялись лишь средства на моих счетах.       Мне все чаще приходилось предлагать в обмен на койку свой труд. Само по себе это не было проблемой – даже самая грязная и черная работа никогда не страшила меня. Но далеко не каждое судно нуждалось в моих услугах, и мои побывки на суше иногда затягивались на долгие недели. Еще хуже дела обстояли с жаброслями. Я в совершенстве освоил чары головного пузыря и частичную трансформацию, когда этот дорогостоящий ингредиент стал мне не по карману, однако все эти трюки были и в половину не так эффективны, как магическая водоросль. Теперь я мог проводить под водой значительно меньше времени, а наши и без того неловкие и противоестественные соития осложнились в разы. Иногда я думал, что нам следовало осесть в каком-нибудь приморском городке. Тогда бы отпала хотя бы проблема с поиском морского транспорта. Но тебя ведь недаром прозвали Соленым скитальцем — неслышный мне зов океана беспрестанно манил тебя прочь, не позволяя подолгу оставаться на одном месте.       Я вздыхал с облегчением, когда любопытство и аппетит заводили тебя в устья рек. Там я мог преодолевать часть пути на самодельном плоту или даже по берегу. Это был неплохой компромисс, Драко. Мы неспешно дрейфовали по извилистым руслам, помогая друг другу преодолевать мели и песчаные косы. Ты забрасывал мне на плот пресноводную рыбу, и я жарил ее на горелке, чтобы разделить с тобой обед. Так мы преодолели зловонный Ганг и прозрачную, как слеза, Волгу, таинственный Нил и забитый плавучими базарами Меконг, желтоводную Янцзы и кроваво-алую Куско. Местные махали мне с берегов, а я следил за нехитрым бытом речных поселков, как за слегка скучноватой многосерийной мелодрамой, давно исчерпавшей свой сюжет и от того умиротворяюще знакомой. В реках тебе не доставало простора и соли, но ты не возражал, видя, что их ленивые воды дают мне столь необходимую передышку. Поэтому ты без раздумий свернул в гостеприимную дельту Амазонки, когда океанические шквалы вновь доконали меня. Я был счастлив ее спокойному течению и изумрудным кущам, подступавшим к самой воде, пока в зеленоватых потоках не показались иары.       До встречи с ними я не задумывался о том, что где-то в мире обитают другие русалки. Конечно, я познакомился с тритонами еще в Хогвартсе, но те скорее напоминали несуразно больших амфибий, чем подводных полулюдей. Красота же иар стала для меня неприятным сюрпризом.       Златоокие и полногрудые амазонки прельстились твоими колдовскими огнями и бесстрашно преследовали, желая разметать оплодотворенную тобой икру у топких берегов. Их бледные руки влюбленно тянулись к твоим шипам, а хвосты распахивались радужными веерами в попытке соблазнить. Они изгибались и крутились, выставляя напоказ упругие груди, щекотали и опутывали тебя смоляными локонами, призывая, маня, предлагая.       Их плоть идеально подходила к твоей — так раньше безупречно сочетались наши тела, Драко. Ты мог бы спариться с любой из них или разом со всем гаремом, без остатка отдавшись повелительному инстинкту. Вместо этого ты в клочья растерзал их карнавальные хвосты, когда они неосмотрительно попытались вмешаться в нашу близость.       Я наблюдал, как искалеченные иары беспомощно идут ко дну, облепленные стаями саблезубых пираний, и размышлял о том, сколько человеческого в тебе осталось, Драко. Сколько человеческого в тебе было, раз ты избрал себе такое посмертие, еще при жизни очарованный сказками о левиафане?       Мне предстояло получить ответ в обманчиво безмятежных водах Тихого, куда я вышел на великолепной трехпалубной яхте в сопровождении моего последнего капитана. Айвери, блистательный нувориш, сбежавший проматывать унаследованное состояние в щедрую на экзотические удовольствия Азию, приметил меня на пристанях филиппинского Сиаргао, где я застрял на целый месяц, безрезультатно пытаясь наняться матросом, чтобы продолжить наш путь. Задача осложнялась тем, что свободных рук и голодных ртов в этом нищем порту было с лихвой. Местные теснили меня и гнали прочь от причалов, а когда я проявил настырность и вернулся на пристань – пустили в ход кулаки. Меня отделали до розовых пузырей на губах и бросили в сточную канаву. Там меня и обнаружил Айвери.       — Так рвешься в океан, что готов и с жизнью расстаться, малыш? — этот скучающий бездельник смотрел на меня сверху вниз, и не думая протянуть руки. С равным успехом его внимание могла привлечь бородатая женщина или горилла-альбинос — любая диковинка, способная развеять дремотную тоску этого тропического рая. Я выругался под нос и послал его к черту, выбираясь из ямы. — Ну-ну, я просто пошутил, красавчик. Вообще-то я как раз собирался в небольшой круиз и подыскивал себе новую компанию — местное общество наскучило мне до тошноты. Так что, если ты прикусишь язычок, я мог бы пригласить тебя на борт.       И я прикусил, боясь спугнуть свою нежданную удачу. Айвери отвел меня в гостиницу и велел принять душ, снабдив бритвами, лосьонами и расческами — всем, что могло потребоваться мне, чтобы обрести человеческий вид. Я отскреб от щек въевшуюся грязь, впервые за долгие месяцы млея под горячими струями душа. Айвери одобрительно хмыкнул моим порозовевших щекам и зачесанным назад влажным волосам.       — У тебя удивительные глаза, малыш. Никогда прежде не видел такой зелени.       Я смущенно отвел взгляд, и мой благодетель, весело хохотнув, повел меня в ресторан. Сам он чем-то напоминал тебя, Драко. Тот же горделиво-небрежный разворот плеч, за которым угадывалась многолетняя муштра, те же требовательные, испытующие глаза. Даже волосы его были также белы, как твои, хоть я и заподозрил на них краску, заметив желтеющие у пробора корни. Но в отличие от тебя, Айвери был изнежен и капризен — возможно, и ты стал бы таким, не прокатись по тебе в семнадцать война.       Он расспрашивал меня о моих приключениях, снисходительно наблюдая, как я жадно вгрызаюсь в стейк и сметаю с тарелок гарниры. Я отвечал охотно, надеясь своей говорливостью купить место на его судне и добраться до какого-то более перспективного порта. Было бы здорово сойти в крупной туристической гавани — там был шанс наняться на круизный лайнер. Белая ливрея вряд ли бы особо пошла к моим загорелым до черноты щекам, но на большом корабле мы бы смогли убраться подальше от этих глухих берегов.       Едва отложив вилку, я осведомился, когда мы можем отплывать.       — Мне нравится твоя нетерпеливость, красавчик. Хоть сейчас, если тебе так неймется.       Его Калипсо оказалась огромна и оснащена по последнему слову техники. При желании, на ней можно было в одиночку пересечь океан —всем на борту от навигации до варки кофе управляли автоматы. Великолепную яхту портило только дурновкусие владельца — Айвери под завязку забил ее нутро красным деревом, слоновой костью, мрамором и позолотой. Ты бы закатил глаза до самого затылка, очутись на этом кичливом борту, Драко. Но я сделал вид, что сражен в самое сердце представшими богатствами, чтобы как следует польстить своему новому капитану.       Ты был рад нашему долгожданному отбытию не меньше меня. Твой затянувшийся визит изгнал всю большую и умную рыбу в открытый океан, оставив у берегов только всякую безмозглую мелочь вроде склизких угрей да щетинящихся морских ежей. Мы вышли в океан в приподнятом настроении – я видел, как в волнах воодушевленно переливаются твои бока.       Айвери был сама навязчивая обходительность. За неимением дел на этом полностью автономном судне, мы проводили долгие часы в кают-кампании, чокаясь пузатыми бокалами и треща ни о чем. Услышав мое робкое пожелание доплыть до большого порта, он с энтузиазмом предложил столичную Манилу, где швартовались американские лайнеры.       — Трудолюбивые мальчики там нарасхват — ты без труда устроишься на первоклассное судно.       Я улыбался, предвкушая открывающиеся перспективы. Что насчет Америки, Драко? Я слышал, там полно рек, и в некоторые на нерест приходит лосось. Ты бы хотел попробовать икру? Я построил бы себе каноэ, а ты бы пренебрежительно всхрапывал, видя, как я снова порчу свежайшее филе огнем. Закрыв глаза на некоторые частности вроде твоего пятифутового хвоста, это почти можно было назвать счастьем.       Ладонь Айвери легла на мое колено, вырывая из грез, на третьи сутки плавания, когда очертания земли совсем скрылись в зыбкой морской ряби. Я возмущенно скинул его руку, но он только снисходительно ухмыльнулся.       — Брось артачиться, малыш. Ты же не думал, что я стану катать тебя забесплатно?       Я послал его к черту снова и потребовал высадить в ближайшей гавани.       — Без проблем, красавчик. Здесь семь тысяч островов — я найду тот, что не отмечен ни на одной карте, — маслянистые глаза глумливо блеснули. — Впрочем, такого бродягу, как ты, и искать-то не будут. Уверен, тебе не составит никакого труда прокормиться рыбой, но где же ты возьмешь пресную воду на голой скале, малыш?       Я тяжело задышал, переваривая его угрозу. Айвери ухмыльнулся и отсалютовал мне бокалом.       — Хорошенько все взвесь, красавчик. Бар в твоем распоряжении.       Он даже не стал запирать двери кают-кампании, зная, что мне некуда деться. Я лихорадочно прикидывал варианты, беснуясь внутри своего плавучего Азкабана. Берег остался в десятках миль позади и колыхался в моей памяти туманным миражом — мне было не покрыть такое расстояние ни аппарацией, ни вплавь с головным пузырем. Я подумал про Империо, но, на пробу взмахнув палочкой, обнаружил, что путаюсь даже в незамысловатом зигзаге Люмоса. Рука сама срывалась в резкие росчерки водных чар — пять лет в море я практиковал лишь те заклятья, что могли мне помочь быть рядом с тобой, Драко.       Мои метания постепенно стихали, и когда Айвери вернулся, чтобы обновить напиток, я вяло слонялся вдоль иллюминаторов, блуждая стеклянными глазами по позолоте и слоновой кости.       — Ну-ну, малыш, не воспринимай все так драматично, — он ободряюще похлопал меня по щеке. Мне стоило бы переломать ему ноги, как ты переломал хвосты нежеланным иарам, посмевшим посягнуть на тебя. Но я лишь беспомощно уставился на его белые волосы. В искусственном свете ламп было почти незаметно их естественной желтизны. — Ты ведь хочешь в Америку, правда? Я довезу тебя хоть до Нью-Йорка, если ты будешь хорошо себя вести — Калипсо играючи пересечет океан, — он подтолкнул меня к кожаному дивану и замер напротив, болтая в бокале бренди. Поднес стакан к моим губам, предлагая сделать глоток, и одобрительно погладил по волосам, когда я залпом осушил его. — Я ведь не прошу тебя отдаваться мне прямо сейчас, малыш. У тебя есть время приглядеться ко мне получше. А пока ты можешь сделать все ртом.       Я не верил, что это происходит на самом деле. Я не верил, что это происходит со мной, даже когда Айвери расстегнул ширинку и притянул мое лицо к своему паху. Я только молил его быть тише, но он стонал все несдержанней, толкаясь мне в рот в такт мерному покачиванию яхты.       — Кого нам стесняться посреди Тихого, малыш?       Соленая горечь брызнула мне на язык, и я зажмурил глаза, не позволяя соли пролиться хотя бы из-под век. Айвери удовлетворенно вздохнул и отступил к бару.       — У тебя морская болезнь, красавчик? Ты как-то позеленел. Сходи проветрись на палубу, пока не замарал тут все.       Я вывалился в горький морской бриз, пытаясь побороть бурлящую в горле тошноту, и перевесился через борт. Два ртутных огня пылали ненавистью в черных волнах.       — Драко, я был вынужден, понимаешь…       Я говорил правду, но не всю. Вкрадчивый голосок совести нашептывал с самого дна души, что сдаться меня заставило не только отчаянье.       — Он ведь похож на тебя, Драко. На тебя, каким ты был.       Ты свирепо налетел на борт яхты, обламывая шипы, но сумел вызвать лишь легкую вибрацию — не пуще той, что едва заметно сотрясала Калипсо, когда в ее бок врезалась волна. Должно быть, впервые в жизни — в обеих жизнях — ты почувствовал себя таким же беспомощным, каким так часто доводилось бывать мне. Твои огни погасли, и ты исчез.       Я вглядывался в черную воду, надеясь заметить серебряный отблеск хвоста, но тщетно. Ты уплыл, оставив меня посреди океана наедине с Айвери. Меня вывернуло за борт, и я безвольно сполз на палубу, пряча лицо в ладонях.       Теперь, когда впереди перестали маячить порожистые русла с перламутровым лососем, все угрозы и ужимки Айвери потеряли силу. Он мог бы выбросить меня на ближайшей скале или прямо в воду — и я бы не стал сопротивляться. Он мог бы взять меня силой — и не встретить никакого отпора. Но зло внутри него было мелким и трусливым, потому он досадливо капитулировал, столкнувшись с глухим безразличием в моих глазах. Обозвав меня фригидным сученышем, он отдал команду навигатору прокладывать курс к ближайшему порту и заперся в баре. Я остался безнадежно вглядываться в даль на носу Калипсо.       Должно быть, я был вовсе не так безнадежен в прорицаниях, как всегда предполагала Трелони. Я предчувствовал, что однажды ты покинешь меня, наконец признав очевидную правду — я недостоин тебя, Драко. Предвидел день, когда потеряю тебя — и потому всегда боялся принадлежать тебе одному, заранее страшась остаться с этой болью наедине. Только какой бы хрустальный шар предсказал мне, что эту дыру в груди будет не залатать ничем.       О твоем внезапном возвращении меня предупредил сам океан. Я вцепился в золоченые перила Калипсо, увидев, как бесчисленные морские твари обезумевшим потоком мчатся наперерез яхте. Черепахи врезались костяными панцирями в левый борт и бестолково пучили глаза, огибая нежданное препятствие. Акулы, рыбы-молоты, барракуды, все самые свирепые и одинокие подводные монстры сбивались в панические стаи со своей добычей, чтобы спастись от неведомого ужаса, всплывшего из глубин где-то на востоке. Лишь один хищник мог привести океан в такое исступление. Я приложил ладонь ко лбу, вглядываясь в синь до рези в глазах. На одно короткое, равное удару сердца, мгновение в пене блеснул серебряный серп. Я бросился в капитанскую рубку, отобрал управление у автоматов и, развернув Калипсо на восток, выжал из нее полный ход.       Айвери очухался от пьяного сна, когда мои губы уже покалывал наэлектризованный озон. Совершенно слепой к морским ориентирам и приметам, он не сразу заметил, что мы сменили курс. Тень тревоги легла на его лицо, лишь когда на горизонте засерела непроницаемая пелена, сплавившая океан и небо в единое полотно. Я затаился, следя, как он, чертыхаясь и спотыкаясь, несется в рубку, чтобы увести яхту от надвигающейся стены шторма.       Калипсо надсадно загудела, яростно молотя винтами волну — даже ей было тяжело противиться набирающему раж океану. Мы были еще на приличном удалении от бури, а волны уже взлетали выше бортов, вздымались до уровня глаз, будто желая затопить через них душу. Я уже видел такие прежде, — и в Атлантике, и в Северном Ледовитом, — но тогда меня несли через шквалы гигантские траулеры и ледоколы, а не пассажирская яхта. Потому когда Калипсо со стоном легла на правый борт, из моей груди вырвался вздох облегчения. То вздохнул не я, а само мое естество, охваченное первобытным ужасом перед беспощадной стихией.       Будто услышав этот малодушный вздох, ты показался из воды. Я увидел, как ты взлетаешь ввысь на гребне далекого девятого вала — в платиновом плаще пены, с царским венцом сверкнувшей молнии над челом. Твое послание было ясно без всяких слов, Драко: ты даешь мне самый последний шанс. Если я разочарую тебя теперь, то больше никогда не разыщу твоего следа в океане.       Я ворвался в рубку и ударом в висок отбросил Айвери от штурвала. Калипсо в третий и последний раз сменила курс. Через минуту хода на ее палубу упали первые капли, а через пять — нос полностью растаял в шипящих струях дождя.       Автоматы истерично замигали красными лампочками. Калипсо потеряла зрение, ослепленная током грозы, замотала носом, не помня, с какой стороны ворвалась в циклон, и, протяжно застонав, полностью отдалась на мою милость. Теперь нам указывали путь только твои мерцающие огни. Я пригляделся, пытаясь разобрать, куда ты нас ведешь, и во всполохе молнии увидел твою цель.       Так это же не циклон, а настоящий циклоп, Драко! Вон же его единственный разъяренный глаз!       За моей спиной раздался страшный вопль очнувшегося Айвери.       — Не воспринимай все так драматично, красавчик! — захохотал я, перекрикивая шторм, и навалился грудью на штурвал. С горестным плачем Калипсо ворвалась в ревущее око бури.       Океан теперь был не только под нами – он закипел вокруг, проглотил все три палубы со снастями, облизал рубку и разгрыз иллюминаторы, точно сахарные леденцы. Вода вперемешку со стеклом хлынула к нашим ногам. В истошном вое бури пропали все звуки, но треск бортов отозвался дрожью в моих собственных костях. Я зажал уши, ощущая, как надрываются перепонки, но не закрыл глаза, желая удержать тебя перед ними до самого конца. Калипсо переломилась надвое, и все стихло.       Обломки яхты вынесло в эпицентр бури — тихую, немотную гавань посреди клокочущих преисподней. Мы с Айвери выплыли из ее растерзанного чрева, точно новорожденные близнецы — мокрые, незрячие и глухие. Наша мать погибла родами и, подарив нам жизнь, пошла ко дну.       Айвери, задыхаясь, вскарабкался на обломок кормы, а я повис на волнах, блуждая взглядом по клочку ясного неба прямо над головой. Я справился, Драко? Теперь ты останешься со мной навсегда?       Твой хвост показался из волны. Айвери заметил его первым и, громко вскрикнув, отполз в самый центр своего плота.       — Акула!       Он бросил на меня отчаянный взгляд, надеясь, что хищник предпочтет более легкую добычу. Мой бедный наивный капитан. Откуда ему было знать, каким хитроумным трюкам тебя научили косатки? Ты покружил вокруг кормы, примеряясь, поднырнул и ударил в нее хребтом, откалывая кусок. Айвери распластался на животе и закричал истошней. Я поморщился — столько шума от этого дурака, будто бы нам не хватило пронзительного визга бури.       Ты таранил его ненадежный бастион, пока от него не остался только жалкий обломок, вынырнуть на который тебе не составило никакого труда. Айвери умолк, обомлев, и прилип к тебе потрясенным взглядом. Я понимающе улыбнулся. От твоей красоты у меня тоже вечно захватывало дух. Но ему ведь ничего не светит, правда, Драко? Ты ведь мой, только мой — и всегда был таким? Как бы я не разочаровывал тебя, сколько бы не ошибался, ты всегда прощал — потому что не мог иначе. Теперь я видел это также ясно, как каждую драгоценную чешуйку на твоем хвосте. Как сомкнувшиеся щели жабр и полумесяц плотоядного оскала.       Из дремотного наваждения меня вывел новый крик, вместо страха прозвеневший мучительной болью. Я забарахтался, чтобы увидеть, как твои острые зубы вонзаются в грудь Айвери.       — Драко, не надо! Это же человек!       Даже отсвет сострадания не смягчил ртутного блеска твоих глаз. Ты вскрыл грудину Айвери с той же легкостью, с какой разламывал ребристых устриц, и выгрыз сердце из пульсирующего нутра. Я оцепенело раскачивался в волнах, наблюдая, как ты запрокидываешь голову, проталкивая в глотку теплые кровоточащие куски.       Насытившись, ты соскользнул с кормы и устремился ко мне, чтобы обвить руками и приникнуть оскаленным ртом к моим трясущимся губам. Кровь Айвери осела медью на моем языке, заструилась по подбородку и кадыку, окрасила багровым волны вокруг нас.       Океан смоет все, а под водой не видно слез, так ты мне говорил?       — Дай мне утонуть, Драко, — прошептал я, хватаясь за твои мокрые плечи. — Дай мне захлебнуться прежде, чем меня убьют буря или жажда. Пусть я тоже стану левиафаном. Пусть я стану таким же, как ты.       Ты отказал моим мольбам впервые.       Три дня и три ночи ты баюкал меня на своей холодной груди, кормил сырой рыбой и поил собственной слюной. Тело Айвери дрейфовало рядом с нами — ни одна морская тварь не посмела покуситься на него, полагая твоей добычей. Он безмятежно плескался и покачивался, то задирая раздутое лицо к солнцу, то окуная его в волну. Я принимался молить отчаянней, когда его остекленевшие глаза обращались ко мне.       Мне потребовалось время, чтобы понять причину твоего отказа. У меня ведь не было никакого шанса перевоплотиться, да? Ты ждал этого от меня еще там, под Саутваркским мостом — и вытянул на берег, когда стало ясно, что я смогу обратиться только в рыбий корм. Мне оставалось лишь смириться. Нельзя погибнуть в море, пока тебя хранит левиафан.       На четвертое утро буря стихла, и на горизонте показался корабль. Твои бока зажглись сигнальными огнями. Удостоверившись, что я замечен и судно идет на помощь, ты облизал на прощание мои губы, оставляя на них соль и медь, и ушел на глубину.