Ты есмь грех души моея

      «От деяний подобных твоя душа после смерти будет терзаться чувством вины всю вечность, отведенную в глубинах геенны. Отпусти эти мысли. Всё плохое нам даруется во благо для очищения души. Не стоит пренебрегать этим и думать что это даётся в наказание…» Крадущийся в ночи да почувствует себя содеявшим преступление. Но искупление превыше всего. Яблоки на снегу да окропятся кровью и заалеют в ответ на немой вопрос, как отражение. Испивший крови другого, да отравит душевное познание себя. Как покинуть теперь безвыходность этого лабиринта нежеланных помыслов? Как он вообще теперь смеет смотреть на женщину так? В этом ли виноваты те годы, не напитанные женскою ласкою со стороны супружницы, некогда поступившего с ним так низко, растоптавшей все дорогое? Грубый разврат всеяден, тонкий же предполагает пресыщение. Как долго ещё будет длиться это качение весов, звенящих от мучения к усладе и обратно? Бледная случайность событий того промозглого вечера вновь назойливо жжёт рассудок. Это наваждение, восточное сластолюбие обжигало его скупое воздержание с настойчивым вниманием, приходя, облекомое в призрачную плоть, во сне и наяву. Нежность внезапно уязвимой добычи, оставшейся с ним под одной крышей, тешила что то тёмное внутри него. Эти моменты были не просто драгоценны, а поистине бесценны. Вся тленность прошлого развеялась, все эти дни оседая под кожей горьким дымом. Но совместимы ли совесть и стыд, щепетильность и страх, власть над собой и чувствительность? «— Противен я Богу буду за пылкие вожделения свои, но образ чей теперь со мной во сне и яви… Что же ты наделала? Ты разбудила во мне то, что должно вечно спать. Я искал покоя и почти нашёл. Но я увидел тебя и силы меня покинули. Я не могу бежать от себя. В каждой книге я вижу твоё лицо. В каждом звуке слышу твой голос. Ночью моё сознание погружается во мрак и я просыпаюсь в смятении. И нет мне покоя впредь. Но кем я буду, сказав лишь раз тебе о том, что злобно гнетет меня, опаляя безысходным безумием? Причиню боль или вызову незабываемое отвращение? Ставить ограничения мечианиям бесполезно. Приходится лишь ласкать тебя взглядом. Сей незаметный метод удовлетворения гнусной страсти невыносим, но порой даже неожиданно приятен. Но недостаточен, увы, чтобы напоить жажду желаний. Сколько раз я уже поймал себя на мыслях о том, что готов ради тебя оставить свое бытие и спуститься вновь вниз к уделу мирскому. Огонь пройти и окунуться в ледяные воды, лишь бы не повлечь на тебя кару за свои деяния… Виноват я. Я словно плюнул в лицо своему богу! Все для тебя, чаровница! Чтобы быть достойным твоего ада! С благодарностью и смирением я принимаю сии душевные и плотские терзания… Позволь вечно смотреть на тебя, любуясь красками природы в твоих локонах. Багрец ли кленовых листьев, синева незабудок, золото пижмы или пуховое оперение снежинок. Вера моя с тобой, чаровница, царевна-лебедь, дрожащая звезда прекрасного, с такой изысканной разборчивостью вошедшая в моё пустынное серое бытие. Странное чувство раз от раза овладевает мной и я вновь порываюсь взять в руки кисть и вкусить всю обжигающую мечтательную тягучесть и непостоянство твоей сущности. Ни с чем не сравнится эта благодать запретная, нежеланная, недопустимая, греховная. Но запретный плод сладок, тающий на губах горечью гранатовой, заволакивая взор внутренней совести. Под стрекотом симфонии говора ветра с дождём ты порхаешь в тонком цветастом сарафане по двору, спешно снимая постиранные вещи от нежеланного ливня. Вновь мне кажется, что я неотвратимо задыхаюсь, даже с усилием закрывая глаза. Горечь вина и травяного чая смешались в одно, оставив сладкое послевкусие, подобное нежным подснежникам и засахаренной смородине. Таков ли мед уст твоих на вкус? Моё сокровище, лань лесная, непокорная, упрямая. Вечно далёкая и вечно близкая. Сколько мне ещё напрасно тешить себя надеждой, ловить твою неуловимую тень во снах. Протягивая руку в клубы дыма, я обжигаю пальцы, так ничего и не сумев поймать. Избавь меня, милая, от этой муки… Только тебе это по силам. Стоит ли иллюзорно желать тебя в позиции дочери? Может быть, я был страстным отцом в ходячем образе слова. Только бы не досаждать тебе обуявшей меня чрезмерной заботливостью и нежностью, маленькая непоседливая белая чайка. Естественно ли это дополнение или за этим все то же бесовское противоречие? Бог мне судья, пока я взываю к закону человеческой природы, который отверг сам.» Тень в длинном облачении отделилась от мрака, выйдя из-за ствола дерева, осторожно осматриваясь. Погружая руки в ледяную воду реки, он молил об утешении, а обнажая спину, опускаясь на колени, просил о вразумлении, будто призрак, уставший прятаться в сени раскидистых тисов и ажурных ив. Только луны светило внимало этой боли безмолвного покаяния, проливая слезы с небес, смешавшихся с кровью на каждой новой ране, рубцом багровым проступающей на мужской спине. Грех искупаем не сразу, но через боль души и тела. Лишь тогда он покинет тебя. Медленный вздох. Он опускается на коленях на землю, откладывая в сторону хлыст. Эту ли жгучую боль испытали все, кто падал с небесной высоты? Пусть будет так и пусть никто не станет этому нежеланным свидетелем. Увы, замысел сей разрушен с самого начала. Дева в белой сорочке, весь путь неотступно следовавшая за ним поступью затаившейся кошки, взирала на это молчаливое самобичевание с обливавшимся кровью сердцем, не знающая, как поступить — остановить греховное деяние или принять смиренно увиденное во всей его боли.        «— Ты поселился под кожей огненным вязким ядом. Хочу резцом острым срезать все эти шрамы с твоей кожи и покрыть все эти раны лаской жадных поцелуев… Переход одного вида нежности к другому в его глазах заставляет сердце болеть. » Образ строгий, зажатый между страницами памяти, вдохновляет, окрыляет и вселяет желание задуматься о многом. Скрытая под чёрной рясой душа бьётся птицей под напрором новых пылких чувств, но не улетает. Извлеченная на свет божий только сейчас, пережившая покушение, израненная и уставшая. Вкус этих недоступных лобзаний подобен сладости янтарных и тёмных греческих вин, хмелем дурманящих голову. Взывающий к истине да осушит чашу с водой из источника и дух его наполнится холодным покоем. Только ли боль телесная и мучения могут избавить от терзаний в душе? Разве самотерзание не является страшным грехом? Поднявшуюся руку в грядущем ударе перехватывают горячие пальцы, выталкивая мужчину из небытия мыслей.       — Умоляю, перестаньте! Зачем все это?! Прекратите! Прошу! Словно вышедшая из сна сомнамбула взирает мужчина на Марию в отрешенном недоумении, а опустив глаза, видит кровь на своих руках, стекающую с пальцев алыми разводами, смешавшись со слезами маленького белокурого ангела, стенавшего в невыносимом страдании, словно сам на свои хрупкие плечи принявшего все телесные наказания. Его куда то вели, не переставая причитать, потом ругали. Он не противился, приняв последствия своего греха. Юная насельница оказалась внимательной слушательницей всех его историй, вполне справедливо раз от раза напоминающая ему о том, как действительно стоило поступить или не стоило. Маленький ангел-хранитель, вот как ты проявил себя? А он лишь просто добивался оправдания своей вины, взволнованный дуализмом мыслей и действительности. Холод и тьма ночи сменились теплом обогретой комнаты. Красивые руки неспешно избавили мужчину от сковывающего верха светлых одежд, уже запачканых кровью, попутно ощупав пылающий лоб, покамест неожиданный подопечный шёл на поводу возящихся внутри мыслей.       — Вам ещё простыть не хватало. Себя не бережёте совсем. Сами же сказали — не практикуете больше телесных наказаний. А это что такое? — ворчит Мария, ощущая, как напряглась неестественно гибкая спина во время промывания кровоточащих рубцов. — Это безобразие я спрячу от вас подальше. Тоже мне, нашли чем себя пороть. Крапивой тоже не вздумайте. Я лучше из крапивы вам суп приготовлю, неугомонный вы поп, однако. Вечно все проблемы на свою голову ищете. Какой пример вы Юре подаете, бдительный вы папаша?       — А лошадей чем воспитывать? — подал голос больной, очнувшись от пристального разглядывания женских рук, теперь залечивающих трудовые мозоли на его руках.       — Так это для лошадей? А вы, я смотрю, жеребчик тот ещё строптивый… Дала бы вам подзатыльник за такое, да нельзя… Разозлитесь ещё.       — Да когда я на тебя злился, Маш?       — Да постоянно. То не так, это не эдак… — девица трогательно дует губки, разрезая ленты бинтов.       — Путаешь ты воспитание с наказаниями… — усмехается настоятель, покорившись требованием своего юного лекаря. Суетящаяся вокруг барышня докладывала дрова в печь, бормоча под нос что то о слишком самостоятельных священниках и о том, что все мужчины одинаковы. Ощутив всю тяжесть своего деяния, Варсонофий опускает глаза, не смея даже глядеть на ту, кто в очередной раз повернул его мысли в правильном направлении. Тонкие загорелые руки юного ангела стирали боль с его спины каждым своим невесомым касанием влажной горячей ткани. Затылком чувствуя пристальный взгляд на себе, Варсонофий не сразу осознает, что обнажен по пояс и нет возможности теперь скрыться от неосторожного любования бездонных чёрных глаз этого искушения, ставшего ещё прекраснее под звездами добродетелей. Бесплодным самосожжением намучается он снова сегодня ночью, лицемерно примиряясь с мыслью, что это все просто от длительного воздержания, и дева эта бедовая свалилась на него как наказание, а не дар свыше. В её близости все линии и грани реальности стали дрожать и таять, будто обжигаемые жарким дыханием пламени в печи. Колотьба в груди постепенно сходила на нет, как и возмущение девушки, теперь уже лишь печально молчащую.       — Ты осуждаешь меня, я знаю… Я это чувствую.       — Разве не вы говорили мне, что причинять вред своему телу это грех? Тогда почему сами вершите сие ужасное деяние? Опуская взор, мужчина не ищет оправданий, лишь вздрагивая иногда от прикосновений женских нежных тонкопалых рук к своей спине, врачующих его пагубный недуг с ангельской любовью.       — Пообещайте так больше не делать. Хорошо? — в тихом голосе столько неприкрытого беспокойства и печали, что он просто позволяет себе сдаться. Сдаться и просто довериться.       «—Волею Божьей ты вновь спасаешь меня от страшного греха, но и сама на него направляешь… Боль и невзгоды да поставят каждого на путь истины. Но как быть мне с тобой, милая Маша?» С трепетной бережностью его раны, промытые водой с целебным маслом, стягивают бинтами, облекшими гибкий торс тонкой вуалью, явившей себя крепче любой брони.       — Я тревожусь за вас… Понимаете? Как я Юре объясню, если он узнает ненароком, как вы мучаете себя? Не говорите, что вас благословили на такое безобразие. Не поверю. Коленопреклоненная дева взирает на священника своими большими влажными от слез глазами, закрепляя повязку, напоследок касаясь ладонью мужской груди, ощутив внутри звонкое пение встревоженного сердца.       — Откуда ты такая, Маша? — лицо Варсонофия, заметно просветлевшее, вновь залучилось искренней улыбкой.       — Сами же сказали — с неба упала на вашу голову как снег. — смех звонкий девичий баюкает душу, словно елейный нектар. — Но это не значит, что я вам позволю нагружать себя работой. Рясу я вашу в стирку отправила. И постельный режим на неделю минимум.       — А что я сыну скажу, бдительная ты моя хозяюшка?       — Предоставьте все мне. Искренне надеюсь, что он не в курсе того, что вы делаете на самом деле. Простыли неудачно, получается. Поэтому постельный режим. Вставать нельзя. А то ещё опять кровоточить начнёт.       — Врать тебя научил… Нет мне прощения… Девушка лишь качает головой, умилившись с виноватого лица своего благодетеля.       — Я сейчас принесу одежду новую вам.       — Ну ты даёшь, Маша. Не знал я, что ты тут так расхозяйничаешься…       — Неужто вам это в тягость?       — Вовсе нет… Просто отвык я от женской заботы, понимаешь? Дрогнувший в подступающем чувстве стыда, скорбный кающийся смежает веки, сдавленно ощутив, как огонь боли жгучей под бинтами отступает, залеченный требовательной спасительницей.       — Не думаю, что Он, что сидит там наверху и все видит, одобрит ваши действия. Как там было написано? «Здоровье один из даров, данных Богом человеку.» Тогда почему вы, так себя истязаете? Имейте ввиду, если я ещё раз увижу что то подобное — очень сильно рассержусь! — ворчит молодая особа, опуская на плечи мужчины плед. Витающий где то в своих мыслях, Варсонофий не сразу обнаруживает, что черноокая ундина вновь украдкой взирает на него, с каким то странным выражением, словно он воплощение искусства, высеченное любящей рукой из куска молочного мрамора. Эти нотации, произнесенные возмущенным тоном, вновь вернули его в то время, когда он первый раз обрёл для себя радость видеть это ангельское создание, в то время ещё едва достававшее самостоятельно до икон и подсвечников, но уже не по годам серьёзное. Ручной воробушек, которого в тот холодный сырой день он прижимал к сердцу, утешая. Как это мучительно. Смотреть и не сметь касаться. Но Мария запоминает каждую черту этой завораживающей мозаики, вырисовывая на полотне памяти каждый выверенный штрих. Красивые длинные пальцы сжимают чашку с крепкой настойкой облепихи и варенья из шишек, отдающей дыханием сочной смородины. Все кажется идеальным в этом многострадальном человеке, ставшего для неё своеобразным оплотом утешения. Каждый шрам на коже натруженных дланей, каждая мозоль, отдающие той самой близкой теплотой недостающей родительской нежности. Касаться этих рук хочется чаще, сжимая их родную обветренную робость, пока музыкальные персты перебирают строгую нить с чёрными бусинами. Не этими ли жилистыми руками вдохновлялись писцы высокого искусства? Если же архангел не спускался к людям, то как ещё назвать сей дивный образ? Эти руки дотрагивались до неё с неизменной лаской, отпечатывая на запястьях и плечах незримые следы скрытого чувства. Эти глаза оттенка оникса заглядывали в душу, гася огонь и воплощая его в вечные эдемские лилии. Эти уста, напевающие в тишине акафисты и каноны, сохранили на себе врезанный изгиб мудрости и красноречия.       — Что такое, Маша? Девушка вздрагивает, спешно поднявшись со скамьи, испуганно подавшись назад и чуть было не опрокинув чайник с только закипевшей водой.       — Я…задумалась, извините… — мямлит смущённое создание, сжимая в руках моток шерсти.       — Просто ты так пристально рассматривала меня. Да не бойся ты так, словно лань лесная. Разве я волк тебе или охотник? Добросердечный покровитель усмехается трогательной реакции своей подопечной, качая головой.        — Я? Разве.? Простите. . Я не хотела доставить вам дискомфорт. Вам показалось. . — упрямствует девчушка, мельком посмотрев на время, мысленно укоряя себя за столь невежливое поведение. -Уже поздно. Извините. Я вас задержала.        — Не говори чепухи. Ступай спать. Уже поздно… Отходящая в замешательстве, маленькая Эвридика, влекомая странным страхом, испугавшаяся собственных мыслей, почти услышанных, направляется к двери, пронзаемая в ответ взглядом сего мрачного Аида, улыбающегося своей печальной маской всепонимающего сострадания. Но кто будет сострадать ему и утешать его? Только этот луч света и станет, вестимо. Его, чья душа стенала годами в утратах? Выступ порога на скользком полу, скрип открывшейся двери. Твердь уходит из-под ног с разительной быстротой. Цепкие пальцы сжимают её запястье, ложатся на талию, не дав рухнуть вниз по крутой лестнице. Перед лицом его лицо. Слишком близко. Она даже может рассмотреть в глубине взора крапление бежевых песочных брызг, в свете лампы отдающих солнечными золотистыми бликами, преображающих Варсонофия какой то первозданной аурой чего-то поистине неземного, охладившего душевную агонию наподобие студеной воды из ручья. Зелень строгих глаз подрагивает и блестит в сдержанном испуге, тревожности. Лучики морщинок замерцали в уголках глаз, отпечатались озабоченно на переносице и замерли у губ. Грудь тяжко вздымается под девичьими ладонями, так по детски сжимавших шероховатую ткань бинтов.       — Что же ты такая неуклюжая в последнее время, Маш? Руки розами исколола, кипяток чуть на себя не пролила, с лестницы чуть не упала… Осторожнее будь, прошу тебя. Это от плохого сна, верно? Ступай тогда спать. Я дальше сам управлюсь. — мужчина отпускает бедолагу, удостоверившись, что та стоит на ногах устойчиво.       — Но я ещё не все сделала на сегодня… Вы же сами попросили… У меня руки из правильного места растут, правда. — возмущённо сопит барышня, окончательно уподобившись забавному ручному лисенку.       — Я в этом не сомневаюсь, Маша. Ты большая молодец. Но ты перетрудилась сегодня, моя хорошая. Ступай. Обо мне не беспокойся. С улыбкой отпускает он средоточие счастия и бед своих, провожая долгим взглядом, пока силуэт светящийся девичий не канул в сумерках вечера, кутаясь в шаль.       «— Возможно, шестнадцать лет назад я сам показался себе во всех красках душевного отвращения. Жестоким и эгоистчным собственником, гонимым ядовитым отчаянием и горькой обидой. Но ты изменила меня… Я пытался не раз после того рокового вечера выбросить тебя из головы, но тщетно. Я думал о тебе, просыпаясь с молитвой и засыпая в безлунные ночи. Кажется, в своей жизни мне довелось найти желаемого покоя. Тогда почему я без конца думаю о тебе и вижу перед собой твоё лицо? Что ты со мной делаешь? Я словно прячущийся в тени призрак, изъясняющийся в чувствах молчаливой Луне, облаченной в тонкое платье из белого муслина в жемчугах… Зачем же, дева речная, околдовала ты меня, нерадивого, грешного. Не стоит тебе касаться меня, очернишь себя болью прошлого моего и не отмоешься вовек. Зачем пришла ты, беззаботная, в обитель людских терзаний? Танцующая дриада у северных вод, звенящая в туманах своим громким тамбурином, гарцующая в бликах костра, вплетающая в волосы перевязь диких трав в пестроте васильков и лаванды. Не ласкать мне бархатный мрамор стана твоего, не лобзать руки нежные. Помешался я, окаянный. Но вновь ты стала мне судьёй и избавителем. Стало быть терпеть мне все молча с молитвою. Милостив Боже буди мне грешному… Наказание послал ты мне не по силам… Как возжелать то, что никогда не будет с тобою? Отпустить сил нет, да и держать подле себя невозможно…» Гость бесшумный, подобно вору зашедший в тёмную комнату в свете полной луны, проводит пальцем по губам спящей, опускаясь рядом и пристально смотрит, не произнося ни слова, искренне надеясь, что сон маленькой Маши как прежде спокоен. Отчего любовь так до безумия проста и многранна до безобразия и первозданного очарования во всех своих оттенках мнимых искажений? Она не должна измеряться утратой, ни болью и даже не должна количеством сахара в чашке чая и цветами в вазе на столе за завтраком. Когда к нему пришло сие осознание? В день полнолуния, на рассвете все блага земные и небесные слились в одно, породив деву из пены морской, будто упавшую с плачущих небес прямо у порога обители…