Наказание
3 февраля 2023 г., 18:45
Здесь ли отныне место твоё, лишившийся всех земных материальных благ? Променял бурную реку на спокойный ручей, приняв душевное равновесие. Ученик превзойдет учителя, а учитель от подопечного новое познает о природе самого себя.
Есть ли боль во благо, а радость во зло?
Так ли все было на самом деле?
Тишина — в ответ.
Усмехается вечность и устало прикрывает глаза.
«Разум людской пытлив, но слаб и тщеславен. Силится понять недоступное и гордится, если вдруг удаётся приоткрыть завесу, полагая, что вот уж и тайна открылась, отступило неведение. Но ошибается часто. И без конца множит ошибки.» Вера не должна основываться на гордыне, в любви не должно быть ревности. Это все ведёт к ненависти и лицемерию. «- Тебе будто доставляет удовольствие говорить о прошлом, но каждый раз в ответ я вижу твою спину или профиль-в такие моменты ты пытаешься спрятать влажные от слез глаза. Под гнетом нахлынувших воспоминаний ты замолкаешь, но я слышу крик твоей измученной души даже без единого слова, в который раз с удовольствием утыкаясь в черную ткань твоей рясы, благоухающей терпким ладаном. Ты подобен ребёнку. Именно ребёнку. Ребёнку, который пытается быть сильным. Ты осел на дне озера моего сердца серебряной звёздной пылью. Ненавязчивые знаки внимания и нежные улыбки твои вызывают во мне смущение и благоговение. Наставления твои — музыка, колыбельная; соловьи, во сне поющие среди заснеженных меховых ветвей елей и рубинов рябин. Словно нема и слепа, я полагаюсь на ласку твоих крепких надёжных рук, что вывели меня к свету, не дали споткнуться и усомниться в себе, шагнуть в небытие ошибок вновь. Но от себя ты меня не убережешь… Верно это будет главною моею печалью и ошибкой. Недостоин тебя никто. Тем более я. Вдохновляешь, терзаешь, лишаешь сна, мучаешь. Таково ли истое воплощение святости, которая порочнее всех известных грехов? Разве любовь есть озарение? Она же-самое сильное и опасное заблуждение. О чем ты молишь Бога? О чем ты каешься в безмолвной ночи? Чем ты так до ужаса угнетен? Заглядывая в твои глаза, порой вижу в их необъятной глубине что то пугающе холодное, тёмное, жгущее раздирающей болью. Это ли ты настоящий? Как мне уберечь тебя от твоих внутренних демонов, что тревожат твоё равновесие, мучают бессонными ночами, милый ангел.» В свидетели оба берут Псалтирь, украдкой понурив головы пред образами среди огней. В бедах и скорбях погрязшие, надежду питали в обретение душевного покоя. Как столь внезапно стали в один миг избавлением и испытанием друг друга и все ли плохое идёт на благо нашей душе? Студеная вода из подо льда да обожжет уста и горло, а прорезавшийся глас души заглушит порочные шепоты. «- Когда ты вошла в моё сердце? Когда заполнила пустоту внутри? В писании мыслей своих я отхожу разумом от тела, а когда возвращаюсь, вновь вижу на бумаге твоё лицо, своей же рукой начертанное. Рок или судьба выжгли твой образ в моем сердце и мыслях? Радость это мне или терзание? Это ли забвение? Это ли помешательство? Звонкое и разрушающее как пурга озарение оставляет после себя только глухой звук струн сожаления, которые режут нещадно, превращаясь в водоворот вины. Я не отвернусь от тебя, моя милая девочка, посетившая затерянную гавань в моем сердце. Тишина стала громче всяких звуков, оглушает, испепеляет. Когда я найду ответы на свои бесчисленные вопросы? Ответы ведь в моих грехах и поступках, верно? Чем я заслужил подобную благодать, Господи? Грешный нечестивец. Душу мою обрати, настави мя на стези правды, имене ради Своего. Не убоюся смертного зла. Неповинен рукама и чист сердцем, иже не прият всуе душу свою, и не клятся лестию искреннему своему. Всяк человек ложь. Чашу спасения прииму и имя Господне призову. Беззакония моя презри, Господи. Ниже отрини мене от Твоего лица, без числа имеяй велию милость. Осуждение исходатайствую многогрешной души моей. Очисти, Господи, скверну души моея. Осквернен делы безместными окаянный. Восхотел еси, нас ради воплощся, Многомилостиве, заклан быти яко овча, грех ради человеческих. Тем же молю Тя, и моя очисти согрешения. Исцели души моея язвы…» Одно сердце слышит ответ другого и говорят они в унисон. «- Мягкость сердца, лёгкость нрава твои очаровали меня. Любовь начинается с проникающего понимания, правда? Когда руки сжимают в объятиях, а уста без слов могут задеть все, столь ревностно хранимое внутри, разворошат груду скопившихся мыслей, невысказанных тревог, которые потом разлетятся как ворох листьев под дыханием весёлого ветра. Бесполезно разбирать все воспоминания, допытываться до самого себя. Беззаботно и неожиданно ты вошла в мою жизнь, залечив рубцы на моем продрогшем сердце, зашив зияющую трещину.» Позволяет он себе украдкой смотреть на прекрасный цветок, мерцающий среди шиповника, незабудок и ландышей. Пусть и не имеет никакого права любоваться с таким затаенным счастьем, растопившим и испепелившим боль прошлого. Все ли эти преграды моралей, невзгод и мук пойдут на благо и приведут к конечной точке на этом пути из режущих камней и обжигающих терний? Несомненно. Терпение ниспосланных испытаний свыше только и есть. Не без помощи, конечно. Любить не грех, а высшее счастье. Срезая увядшие цветки со стеблей розового куста, хрустальная наяда с затаенной тревогой прислушивается к мужскому голосу, потирая покрасневшие веки от бессонной ночи после очередного дурного сна, в покорном внимании силится расслышать произносимые речи, высматривая силуэт покровителя за дымкой изящной, выкрашенной в белый и украшенной резьбой, беседки. Скрытый колышущимися на ветру занавесями, Варсонофий внимает слезной исповеди очередного скорбящего. Увлеченная мелодией речей исповедующего, Мария вздрагивает, ощутив острую боль. На пальце расцветает красный бутон крови, оставленный незаметным шипом, который, сразу соскользнув в сердцевину срезанного цветка, создаёт поистине прекрасное зрелище. Исторгнув из себя бесшумный вздох, дева завороженно взирает на контраст белого с алым. Тень, закрывшая солнце, выводит девушку из отрешенного любования. — Ой, я вас не заметила, отец Варсонофий. — вздрагивает маленькая помощница, поправив съехавший набекрень голубой платок, в замешательстве хлопая по детски ресницами. — Рукавицы для кого придумали, Золушка? — качает головой наставник, неодобрительно осматривая ранку, из которой обильно струилась кровь. — Простите, я просто заслушалась. Вы такие странные вещи говорите, но их хочется слушать снова и снова. А к чему было это: «Ищущий спасения, в напастях его найдёт, не усомнившийся и будет благо ему?» — Это значит, что все мы проходим через испытания, которые несут пользу душе. Главное только смириться и довериться воле Божьей. И не роптать. Белая, благоухающая чем то приятным, ткань стянула пораненный палец ундины. Её руки бархатистые, холеные, нежные, не огрубевшие ещё от тяжкого труда. И с этой кожи хочется стереть каждую ссадину губами, ощутить теплоту пальцев на своей коже, веках, щеках, губах. Полностью отдаться ласке этого ангела и уснуть в его объятиях. Разве он просил так много? Но она не поймёт, вероятно, его возвышенного искреннего порыва… Сдержавшись, дабы не оставить поцелуй на горячей ладони и на тонком запястье, мужчина отступает на шаг, вновь залюбовавшись самым прекрасным цветком юности в этом саду. Красивая молодая девушка, с белыми, как раковины Мёртвого моря, волосами, с бархатными, как у газели, глазами, сидела, поглаживая кошку, и в тонких, словно выточенных античным ваятелем пальцах мяла ни в чем не повинные цветки срезанных роз, лепестки которых усеяли её белый фартук; руки её, обнажённые до локтя, покрытые загаром, но словно скопированные с рук Венеры Арльской, дрожали от волнения, а лёгкой ножкой с высоким подъёмом она нетерпеливо постукивала по травяному ковру, так что можно было заметить её стройные, изящные икры, обтянутые белым чулком. Из быстрого течения мыслей девица была вытолкнута вновь осторожным прикосновением к своей макушке ладонью рядом стоящего. — Тебя что то беспокоит… Расскажи мне, что гнетет тебя. — Я… Просто… Меня вдохновение посетило, извините.и какое то дурное предчувствие. — Понимаю.если надумаешь снова сушить свои сухоцветы и гербарии, я возражать не буду. Хоть и не знаю, откуда в тебе столько творческих порывов в столь обыденном месте. — Наверное, какое то светлое детское воспоминание, о котором я плохо помню. — растерянно опускает глаза девушка, связывая между собой охапку роз и лилий.- Жаль, я не могу собрать букет из всех сезонных цветов. Из подснежников и рябины, сирени и флоксов. Думаю, получилось бы изумительно. — Твоя любовь смешивать столь разные вещи отчего то заставляет меня восхищаться и вселяет надежду. Это равносильно как соединять между собой разные человеческие судьбы… Принимая из её рук букет, он уловил с облегчением тот миг, когда их руки соприкоснулись. — Будь осторожнее пожалуйста, Маша. Не усердствуй. Плести венцы из терний тебя никто не принуждает. — А если это больше образное выражение? Как ещё рассказать о боли внутри? — Здесь проще.Ты когда нибудь исповедовалась? — Нет… Но если вы об этом, то я во всем грешна. Только разве что не убила никого. — Эх, Мария. Вечно ты все ребячишься.-усмехается Владимир, увидев свое отражение в бездонных глазах лесной лани, расширившихся в детской манере покаяния. — А насчёт убийства я не уверен. Убить физически это, разумеется, нельзя. Но можно убить духовно. Убить душу и воскресить снова. Но если ты все также говоришь о своих первоначальных страхах, то об этом можешь не тревожиться. Твои преследователи тебя здесь не найдут. Обещаю. Он опускается на скамью, жестом приглашая помощницу сесть рядом. Этой безмолвной исповеди он внемлет с требовательным вниманием, пусть даже в эти долгие мгновения её тело будет сотрясать крупная дрожь беззвучных рыданий и бессвязных бормотаний, наконец прорвавшихся. Он поймёт каждое слово и пропустит через себя, растворит внутри и согреет льдинки её разбившейся души. Только пусть отпустит. Отпустит эту ужасную тяжёлую боль внутри. И вылетит она из сердца пусть лёгкой белой горлицей. Тяжесть ладоней на белокурой головке, их ласкающие поглаживания почти усыпляют. Опускаются сумерки, скрывая тихим вечером этот момент единения. Дремлющее внутри чувство напомнило пение морских волн на рассвете, которое таяло в глубине, подобно грозди рябины от инея. Как приручить совесть, чтобы она не грызла все внутри, завывая диким волком? Как не дать фитилю теплющегося духа погаснуть под дыханием капризного ветра? Зажигаются на синеве небесного полотна ранние звезды, которые некогда украсили личико этого засыпающего в бессилии ангела. Проплакалась до боли в глазах, истомилась от тяжести грехов. — Устала, маленькая… Тебе полегчало, когда есть кому все рассказать? — Угум… — сопит сонное чадо, по детски свернувшись калачиком на скамье подле мужчины, опустив голову на его колени. — Очень хорошо… Не запускай так больше свое душевное состояние. В этом и главная задача исповеди. Грехи давят на тебя. Отсюда сонливость, усталость, уныние. Через покаяние приходит облегчение. Если тебя что то тревожит, ты знаешь, что делать. Странный огонёк, проскользнувший в его взоре, заставил девушку вновь вернуться к своим невеселым теориям, ведь истинно, что человек, ставший благостнее всех оных, зачастую страдает в разы сильнее всякого, кто у него просит. — Как прозаично… Вы случайно стихи не пишете? — с лукавой хитринкой в сонных глазах улыбается Машенька, пристально наблюдая, как лунный диск замер, мерцая нимбом над головой настоятеля. — А если найдут? — Если найдут, им не поздоровится. Уж поверь мне. А теперь иди спать. Возьми кота и иди спать. Сидишь засыпаешь уже. Поднялась чуть свет, суетилась, устала. — Что, солью их подстрелите? — недоверчиво щурится барышня, усаживая на колени вылезшего из кустов рыжего кота. — Я думала, вы пропагандируете пацифизм или вроде того… Варсонофий оставляет её вопрос без ответа, загадочно удалившись, позволив далее пребывать в воле фантазий неведения. И вновь в полдень следующего дня она убегает, уже без страха погружаясь в лесную чащу, путаясь следи пестрых берёз и дребезжащих осин, ссыпая в корзину чернику, позволяя ветру ласкать лён своих волос. На вдохе душа задерживается в горле, на выдохе словно стекает прямо из груди, рассыпаясь подобно звёздочкам одуванчиков, взмывая под небеса, опаляя все внутри холодком свежего влажного воздуха. Золотистое бликами уединенное лесное озеро слепит глаза, холодящей свежестью обжигая кожу. Отрешенный в тени согбенной ивы, словно хранитель всех вод Ульмо, взирает грешник Владимир украдкой на деву, вообразив себя слепцом-отшельником, крышу воздвигшего себе на лоне лесов, околдованного, украденного чарами самой Природы, беззаботно входящей в серебряные воды в белизне хлопковой сорочки. «—Твое тело искрится под водой жемчужными складками белой рубашки. Здесь нет никого кроме нас с тобой. Откуда на меня обрушилось это постоянное желание лелеять тебя, обожать, уступать, становиться ради тебя лучше? Сама того не ведая, ты все-таки спасаешь меня. Как в тот вечер, когда, плача, припала к моей груди, силясь отнять дрожащими пальцами разящий хлыст из моих рук, коим я изувечил свою грешную спину… Ты укрепляешь мою надежду, возросшую вновь после великого разрушения. Как чудо богословского учения против дьявольских сил. Высеку в мраморе образ твой непоколебимый, надёжный, но уязвимый, с белыми крылами на фоне зари. Не утони, не пали на дно под тяжестью уныния и страхов. Сама того не ведая, взрастила увядший стебель моего духа, цветущего впредь ярче этих водяных лилий. Слезами своими омыла мою душу, речами успокоила, глазами влюбила ещё более…» Тихий вскрик и леденящая тишина. Белокурая головка скрылась под тяжестью зеленоватых волн… Последнее, что он слышал, это звенящее глухо в ушах сердцебиение, заглушившее почти все мысли в голове, нарастающую боль, обжигающую холодность серебряных вод, равносильно которым сейчас водоросли опутали ноги купающейся наяды, утягивая на дно, лишая возможности всплыть и вдохнуть. «-Как непривычно смотреть на небо из глубины вод. Словно матовое, небо переливается мозаикой, дрожит рябью и успокаивает. Я закрываю глаза и душа моя словно струится по этому течению. Грудь сдавливает из-за нехватки кислорода, а руки беспомощно пытаются найти опору, медленно барахтаясь в сумраке глубины, утягивающей на дно. Это ли ощущают в последний миг? Где же ты, ангел? Примешь ли ты меня в свое сердце.» Почти обессиленную жертву зияющей бездны и собственных детских страхов чья-то сильная рука вытягивает на поверхность, хватаясь за рукав выскальзывающей влажной рубашки, будто из подо льда этого ожившего кошмара. Незримый хранитель опускает девушку на горячую от жаркого солнца землю, будто привычными резкими и быстрыми движениями надавливая на грудь неудачливой русалке, нервно оглаживая холодеющее личико. После двух неудачных попыток реанимировать несчастную, беспокойный спаситель, осенив себя и её крестным знамением, приникает горячими устами к холодеющим устам подопечной… Открывшая слезящиеся глаза, она лишь видит расплывчатый образ, ласково баюкающий её на руках. — Я… Умерла? — Вот тебе и день сурка… Что ж тебя в воду то постоянно тянет, водная ты нечисть. Как у Андерсена, ей богу… Даже не думай мне здесь в пену превратиться. Ишь чего удумала. Смотри на меня и слушай мой голос. — ворчит настоятель, искренне надеясь, что больше таких слишком зачастивших водных приключений не случится. — Вы что. Поцеловали меня? — слабо улыбается белокурое создание, сжимая холодными ручками насквозь мокрую ткань чёрной рясы. — Вечно тебе что то кажется, когда просидишь под водой дольше положенного. Как ребёнок, честое слово. Больше в воду ни на шаг. Ясно? Что ни день, то приключения с тобой. Эх, Маша. Радость наша. — мрачно отзывается Варсонофий, унося непутевое чудо от греха подальше, сам не осознавая степень собственного сильного смущения. Приютив раненную голубку в своих ладонях, найдёт покой в душе угрюмый кот черношерстный. Переступивший через гордыню, страхи и ревность, полагается он на волю Божью, но так и не осознает, чем заслужил он сие. Как слеп был, узрев в милости Бога наказание. В образе заблудшей души ему была дарована истина, но не вред для собственной. Солнце с небес слепит глаза, а спасенная мавка лишь с улыбкой смотрит на закрытую дверь, вспоминая этот бездонный омут зелёных глаз, подернутых поволокой навернувшихся слез радости и тихий голос, сквозящий медовой нежностью, пусть и завуалированной под привычное едкое раздражение. «- Я думал, что потеряю тебя… Я беспокоился. Если бы с тобой что то случилось, я бы не перенёс этого… Непутевая… Не бережешь себя. Вечно все с тобой что-то происходит… Глаз да глаз нужен. Как дитя малое, ей богу… Вот и не подумаешь, что тебе давно за двадцать… Все десять, как тогда.» Открывшаяся дверь чуть больно не ударила девушку по лбу, заставив отскочить, а лицо появившегося Варсонофия из мрачного приобрело удивлённое выражение, сменившееся вновь растроганной улыбкой. — Ты что здесь? Подсматривать нехорошо. Маленькая мавка смущённо улыбается, пытаясь для себя принять новый образ своего благодетеля. — Простите. Я пришла сказать, что обед готов. Помочь хотела. Позволите? Мнется как ребёнок, опустив глаза, не ведая, как стоящий напротив желает почувствовать на себе её взгляд. Невозможная нежность в контрасте одежд — розовая россыпь цветов на сарафане с непривычной рассеянностью незастегнутой белой рубашки. Капли воды не блестят на влажных волосах, но зелёный огонь в очах этого необыкновенного мужчины околдовывает, заставляя душу буквально воспарить над телом. — Вам идёт белый… Носите его чаще, пожалуйста. — вздыхает Машенька, чувствуя, как начинают болеть глаза, будто от созерцания образа ангела Господня. — Как ты себя чувствуешь? Горячие красивые пальцы касаются её запястий, бережно отмечая наличие новых ссадин на руках. — Я больше за вас беспокоюсь. Не хочу, чтобы вы простудились после таких заплывов. — Со мной ничего не будет. А вот ты себя не бережешь. Сколько раз говорил я тебе? Не спеши, когда готовишь. Это искусство не терпит спешки. Оно требует полной отдачи и сосредоточения. Слилась между собой связь взоров. Тёмный шоколад и глубокий оникс с песочными бликами, создав поистине первозданный огонь в глубине сердец. Склоняя чело, мавка, затаив дыхание, застегивает пуговицы на белой рубашке, слыша мелодию дыхания и песню сердца в его груди, отдающихся будто бы с уст мужчины. На неё никто никогда не смотрел так. И от осознания этого в разы невыносимее. Едва сомкнулась с петлёй последняя пуговица у ключиц, девушка закрывает глаза. Изгиб строгий тонких уст прямо перед ней, точеная линия подбородка и скул сокрыта под узором бороды, но она силится представить его в прошлом. Когда взгляд его ещё пылал гневом и речи были скованы строками пороков, дымкой сигарет. Желанное прикосновение к плечам ещё больше погружает в себя, вселяя молитвы в разум о том, чтобы миг сей не кончался. Что ещё можно пожелать сейчас? Вкусить запретную мягкость чужих губ снова? Чтобы ощущение отозвалось током в крови и звездами в глазах? Мария лишь опускает голову на плечо мужчины, внимая биению его сердца под своими ладонями. Обветренная шершавость костяшек стирает слезу с женской щеки. — Не плачь, Маша… Прошу тебя. — Вы спасли меня… Уже в который раз. Я не знаю, как выразить свою благодарность. — Ты улыбаешься и это для меня высшее счастье. — медленно отпуская все духовные оковы, монах в упоении касается губами маленьких холеных ручек, лаская их золотистый загар в узорах на пальцах. — Спасибо вам. Спасибо за то, что вы есть… — Не стоит, милая. Это мой долг. Беречь тебя для меня в радость. Скользнув ладонью по заросшей щеке, мавка убирает с чела Варсонофия непослушную прядь, вновь залюбовавшись переливами света на золоте ресниц, обрамляющих зелёные глаза, украшенные задором лучистых морщинок в уголках. — Как мне благодарить вас тогда? Как наставника или как мужчину? Немой вопрос и недоумение во взгляде настоятеля изрядно позабавили девушку, растрогав основательно. Замерший закат сохранит этот секрет целомудрия в сей день, когда очистившаяся душа оставила цветок своей любви в уголке уст закоренелого аскета. Янтарь теней под солнцем замер на стенах в оборках картин и фарфора на полках. Деревянный гребень скользит по длинным волосам, рассеивая с прядей брызги воды. Сидящий на стуле покорно отдаётся манипуляциям рук этой прекрасной девы, закрывая глаза. Зеркало, отразив на своём серебре их портрет, растроганно улыбается бликами веснушек. А сплетающая влажные локоны между собой, незаметно украшает чело мужчины благоуханным венцом из клевера и васильков. — Я закончила. — загадочно улыбается белокурый ангел, завязывая синюю ленту. — Надо же. Ребёнок. Косичку она мне тут заплетает… Он лишь качает головой, силясь скрыть свою озадаченность. — Ну вам же идёт. «- Дуется еще на меня. Прямо как дитя.» — Я не отрицаю. Наоборот. Эта попытка принять неожиданный результат кажется забавнее ожидаемого. — Вы прямо как ландыш весной засветились. «- Опять дразнит…» — Это ты меня преображаешь своей заботой, милая Маша. «- Это ли есть наивысшее блаженство для души? Наивысшее счастье. Видеть твою улыбку и улыбаться в ответ. Когда она плавится под жаром всего того, что не выскажешь словами, но её понимают без единого звука. Ласка уст твоих на моем лице обожгла, спалила до тла мой дух и возродила в один миг. Радость моя. Грех мой. Мария…»
