Ты есмь грех души моея

«Рука дающая да дарует тебе желаемое, рука принимающая да утешит тебя в скорбях твоих…»

      Что есть сильнее любой клятвы? Что прочнее всяких алеющих общей кровью уз? Что твёрже любого камня, обтачиваемого водой с годами? Честь да не расцветает на рассвете жасмином, а верность не утешает так как ласка крепких объятий и мелодия добрых слов. Зелень тёплого августа под вуалью дождей и рос сменилась тёмным янтарем осени, не менее тёплой, вселяющей в сердце какое то ощущение томительного ожидания. Придёт цветущей весной новый день, а дальше за ним только неизвестность. В ожогах пальцы, иссечена душа. Как удержать в объятиях губительное пламя. Под флейту молитв уходит сон в небеса, а мысли все также в небытие. Под палящим солнцем у границы вод пенных следы ведущего, рядом же следы ведомого. Это ли нерушимая связь, воспетая в сотнях духовных рукописей? Как красной лентой переплетаются одежды между собой в кругу заветного огня, также и греют объятия в сумерках холодного вечера под сенью увитых плющом качелей. На устах остаётся сладкая пряность молока и кислинка яблочного пирога, вкусимого с женских рук. А гребень ореховый разделит белизну и каштан кудрей двух душ, сплетенных узами венца из полевых цветов. Как прохлада летнего дождя застывает к зиме хрусталем на ветвях, так и разгорается ярче огонь под кожей от касаний ладоней. Стягивая золотые локоны красной лентой, ундина ласкает прикорнувших цыплят в ладонях, осыпаемая сверху робкой моросью из жёлтых листьев раскидистого ясеня. Блуждающая по залу с фресками или рвущая цветы в поле, она все также трогательно уязвима, как снег под поцелуем солнца.        — Тебя что то беспокоит. Но ты молчишь об этом. Печальный ангел вздрагивает, поднимая на внезапного тревожителя уединения свои глубокие чёрные глаза с веснушчатого личика, рассеянно продолжив вязать. Звоном колокольчиков мерцающие слезы на щеках словно вмиг высохли, оставив на хорошеньком личике робкую тень улыбки. Она не поведает о боли своей, даже готовая принять эту боль за него, украдкой очертив взглядом неестественно прямую осанку рядом стоящего.       — Ночью была буря. Мне просто неспокойно. А как давно вы так за мной наблюдаете?        — Боишься грозы, дитя. Опять не спала ночью. Увы, осенняя погода переменчива день ото дня и ты, кажется, такая же. Столько мыслей сложно удержать в себе.        — Гроза забрала маму когда то… — Мария отводит взгляд, досадуя в очередной раз, что никакое из её передвижений не укрывается от зоркого его внимания, но словно внутренне успокаивается. — Может быть и со мной что-то будет… Бесполезная я…        — Не говори о себе так. Ничего в этом мире не происходит бесследно. Если какие то события пришли или миновали, значит, так надо.- мужчина осторожно подталкивает деревянные широкие качели, будто баюкая растревоженную воспоминаниями пташку, чьи глаза только недавно были украшены слезами невысказанных эмоций.        — Тогда почему Бог забрал маму? — барышня по детски дуется, разматывая клубок белой шерсти.       — У каждого на этом свете свое время. В какой то миг, когда это время истекает, Господь призывает человека к себе. Туда, где лучше для каждого. О прошлом не сожалей. Его тяготы ушли, уступив новому в твоей жизни. И я уверен, будущее у тебя будет хорошим. — настоятель задумчиво взирает на поднимающуюся над лесом дымку тумана под зарей раннего дня, отблески которой отразились в его глазах как в омуте зелёного лесного ручья. Меняющий дни на расстояния, километры на месяцы, обладающий тайным знанием. Будет ли тебе новое благо в этой жизни? Но они никак не смогут не встретиться… Когда же наступит тот миг, который дарует ответы на все вопросы и душа утешится от вечных скитаний в терзаниях без цели, день ото дня задаваясь вопросом о том, что действительно правильно и на том прекратится вечная неумолимая вражда сердца и разума… Божественно-наивная простота души измеряется любовью и великодушием, являющими собой первозданный свет, который явно даёт понять, что чувства и добродетели это признак не слабости, а высшей силы, сокрушающей все злое и тёмное, именуемое кознями греховными врага рода человеческого. Свет сей имеет свойство расти даже в самые трудные времена и даже в самых разных людях, неотступно следуя и отражаясь в лабиринте добрых деяний человеческих. Гостья, так неожиданно упавшая будто с небес на голову отца Варсонофия также не была случайным совпадением. Пусть даже иные воззрели в ней бич Божий, в сердце настоятель дева возродила тот самый луч надежды, пусть и не сразу им обнаруженный, а по проходу долгого времени, кое заставило его усомниться в правильности своего строгого обращения с девушкой. Терпение со смирением приходит для души во благо. Нужно лишь иметь смелость их принять и нести на своих плечах, как тогда нёс Свой Крест Христос. Тернии испытаний на жизненном пути даруются не для того чтобы растерзать душу и ввести в сомнения, как порой думают оные, малодушно сдаваясь, а для укрепления духа от яда греховного, с покаянием уходящего. Здесь на тверди земной все бытие временно.        " — Исцелую ладонями лучезарные очи твои цвета ночного неба со звездами в глубине и душа моя наполнится покоем. Паче снега убелится душа, умоется родниковой водой и в слезах кровоточащей души. Испытание мне это во благо ли? Но смотрю на твою неуклюжую, но ответственную неловкость в делах, учении, растроганность в сердце поёт, затрагивая за живое. Давно не обретало бытие более ясного смысла. Глаза, болевшие от слез, закрылись, уступив место всезрячей истине. Только свет выведет из хладного уныния прямо на порог родимой обители. Проводник мой молчаливый, ответь мне на вопросы мои, удостой словесем лишь единым или взглядом строгим. Успокоится ли во мне эта грешная мысль? Нельзя… Любовь обжигает. Обжечься снова не могу… Не смею. Но твоя суетливая манера вести себя будто дитя навевает на мысли о прошлом. Ты подросла с тех пор, как мы виделись последний раз. Похорошела и засветилась подобно луне, согретая в горячей бурливой глубине моря. Сколько лет минуло, а ты все также носишь на шее тот медальон от матери. Так надолго ты оставила в моем сердце след даже спустя долгие и долгие мгновения после нашей встречи. Маленькая черноглазая Маша в ситцевом голубом платье, с каштановыми кудрями до плеч и лучезарной улыбкой… "        — То есть хотите сказать, что если со мной ничего не случилось в тот ужасный вечер, это так надо? Мне еще рано умирать? Но те люди ведь не оставят меня в покое. -маленькая лесная лань поднимает на священника настороженный взгляд, все ещё будто ожидая от него определённого действия, слова, так ненавязчиво вырвав собеседника из омута таких совпадающих воспоминаний.        — У каждого здесь своя цель, свои обязанности. Значит, твоё важное время ещё придёт… А то, что ты переживаешь сейчас — лишь твои испытания на пути к искуплению, внутреннему свету и новой жизни даже, скажем так…-со вздохом нечаянный утешитель опускается на качели рядом, принимая из женских рук васильковый венок, возложенный на его чело, успокоив взметнувшиеся птицами думы, из коих его вырвал небрежно женский голосок белокурого ангела.       — Любознательная как дитя ты, однако… Почему именно васильки, дочка? — осторожно спрашивает Варсонофий, не ожидавший, что будет одарен столь внезапной ласкою.       — Не знаю. Но синий будто подчёркивает глубину ваших глаз…        — А какого цвета у меня глаза?        — Хм… Очень необычный цвет… Он вроде бы кажется в полумраке тёмным, а когда свет падает, то будто очищается. Зелёный оникс с малахитом в сердцевине…        — Художественный взгляд у тебя, Маша.       — Да. Наверное. Красиво тут у вас… Те несколько лет в художественной академии не прошли даром… Надеюсь, и медицинские познания пригодятся.        — Если хочешь, я дам тебе холст и краски. Будешь рисовать пейзажи помимо своего вязания. Маленькая Эльза-вышивальщица. А лечиться здесь всяк рад будет. Одной улыбкой своей исцелишь.       — А можно? — барышня залилась краской в ответ на внезапные поэтические комплименты и заботу.       — Нужно. Не пропадать же такому таланту.       «-Действительно…» Добрый страж «. Оправдывает свое имя. Бесконечно многомудрый и непоколебимый… Но ему тоже тяжело. Я чувствую… Мы двое создали этот мир двоемыслия. Религия права, арифметика права и романтики правы. Если подхлестываю нашу связь, то только потому, что просто наивно боюсь за её сохранность. Боюсь, что ты можешь исчезнуть из моей жизни. Но ты смотрел на меня, как Бог смотрел на Еву- с любовью и гордостью. И от этого взгляда меня охватила растерянность. " — под волей неведомого порыва льняная головка, с которой упал тёмный платок, опускается на мужские колени и девушка закрывает глаза, завороженно внимая касаниям красивых музыкальных рук к своему затылку, забирающих назойливую боль, что полдня давила на виски. И ангел в замирающем упоении ласкает её кудри, заправляя непослушный локон за ухо, благоговейно очерчивая линию веснушчатых скул и подрагивающих век.        — Почему нельзя проснуться и чтобы все было хорошо…- суетливый птенчик прячет босые ноги в складках юбки и досадливо морщит нос.        — Жизнь не всегда бывает сказкой, милая…-усмехается настоятель, поглаживая бородку.        — А у вас здесь сказка.-упрямо сопит пичужка, натягивая съехавший платок чуть ли не на нос, позволив себе на минуту побыть ребёнком под желанным вниманием этого чуткого человека.        — Забавно ты назвала обычную монастырскую жизнь здесь… Но, коли так, ты тоже часть этой красоты. -качает головой священник, в глубине души растроганный такой знакомой детской наивностью.        — Здесь хорошо и спокойно. Прямо как в детстве, когда мама читала мне сказки и готовила яблочный пирог…-Машенька мечтательно поднимает глаза к лазурному небу, принимаясь за новый венок.       — Гм… Пирог можно будет приготовить… Яблочный. Если ты хочешь.-неожиданно для себя мужчина соглашается, меланхолично перебирая четки, воссоздав в памяти тот егозливый образ черноглазой крохи, что суетилась на кухне, перепачканная вся в муке.        — Чего это вы решили меня побаловать? — настороженно щурится Машенька.        — Из лучших побуждений всего лишь. Как обычно с детьми поступают? С детьми нужно лаской и любовью.-улыбается отец Варсонофий.       — С Юрой вы также?       — Как и любой родитель. Да, я бываю строг. Но это не для того, чтобы задеть ранимую отроческую душу… Незамутненным и полным восхищения взирает маленькая гостья на то, как стекает из пиалы в чай золотистая нить, янтарем мерцая в свете солнца, распостраняя по кухне мягкий цветочный аромат, как темнеет пряный цвет чая, наполняясь этой непередаваемой сладостью липового мёда, только что собранного с пасеки.       — Выглядит как напиток жизни… И пробуждает какие то тёплые мысли. Что лучше по вашему утешает разум и сердце- мед или вино?       — Каждый ингредиент делает это по своему. Но также они пробуждают и чувства. Сладость помогает забыть о горечах жизни, а тепло помогает согреть душу. И неважно, что это. Медовый чай со смородиной или же ласковое слово, шерстяной плед или же крепкие объятия.       — В который раз вы уже направляете меня по правильному пути. Я вам благодарна. Рядом с вами я чувствую себя нужной… Я хочу быть как вы. На неожиданного покровителя вновь опустилась туманная тоска, стоило лишь представить её среди строгости устроев женского монастыря.       «-Выдержишь ли? Не сломаешься? И простишь ли мне, если я в решении своём оступлюсь? Если и простишь, то я себя не смогу… Понимаешь ли, о чем просишь? Смерти подобно мне будет запереть пичужку в клетке среди кошек…»

«…Телу златому премудрыя дети не послужиша, и в пламень сами поидоша, и боги их обругаша, среди пламене возопиша, и ороси я Ангел: услышася уже уст ваших молитва…»

       " -Мрамор этой кожи всегда останется запретом для того, кто отказался от мирской жизни. Как огонь будет для меня каждое прикосновение к этим рукам, россыпь зеркальных веснушек как осколки звёзд ослепит меня. Мой воспаленный взор зацепился, пьянея, за твой тонкий стан в розовом цветастом платье, которое треплет ветер. Лучезарная улыбка утешает мне мучительное одиночество, неотвратимое и серое. Не целовать мне твои сладкие уста, сминая эти розовые лепестки под жаром настойчивой страсти, оттягивая долгожданный миг признания. Я грешен до безумия и век буду каяться. Но ничто не заменит мне той щемящей сладости, сжимающей все естество, едва стоит заслышать твой задорный смех. Уткнуться носом в изгиб шеи, вкусить мед пряной кожи, оставив на ней метки этог пожирающего чувства. Я словно в замкнутом круге, без выхода и ответов на свои вопросы. Передо мной то же дитя, что и много лет назад. Маленькое, беззащитное, открытое обидам, упрямое. Чьё золото тёмных волос с рыжими искрами я так незабвенно ласкал в тот бессмертный день. Твоё появление не явилось мне в почившей супруге, но стало спутником в каждом сне. Фарфоровая кукла с большими черными глазами и большим бантом в кудрях, лазурное платье с оборками и кружевом, принесшая охапку сирени по весне, огласив стены моей душевной темницы звонким эхом, вторгшись в размеренные мысли монаха цветастым вихрем весеннего шумного ветра и ливня, разметав струи воды по пахучим лилиям сада и оставившая отпечаток в истерзанной душе. Смотрю на тебя сейчас и вижу явно это неуловимое воспоминание, бережно хранимое мной в одиноком сердце. Маленькая Маша, ты так выросла… Но тебе так не хватает любви. Прячешь слезы под вздорным нравом и смешками, а когда никто не видит, бесшумно рыдаешь в глубине сада, опустившись на горячую росистую землю и вдыхая запах жасмина. Невыносимо каждый раз становится безмолвным свидетелем твоих мук, не иметь возможности прикоснуться к тебе иначе. Как озаренная кисеей из янтарного света, стоишь ты в зале, пряча льняные, медом пахнущие локоны под такую же лазоревую ткань платка, сжимаешь в израненных пальцах шнурок с деревянным крестом и о чем то так громко молчишь. Твоя хрупкая душа задыхается от страха и боли. Ты — загнанная волками лань, внезапно нашедшая покой у моего порога. Как бы я хотел стереть горькую влагу с твоего личика, прильнуть поцелуем к тонким неумелым к работе ладоням в болезненных мозолях и пахнущих пряной сосновой смолой. На губах холод и сладость проточной речной воды, закрываю глаза и вижу только твою жемчужную солнечную улыбку в солнечных зайчиках на вздернутом носике. Беззащитна усталая ундина, засыпающая, склонила голову на моё плечо, а я беспомощен, не ведаю, что делать. Соскользнул белый шёлк с твоей головки, вновь дав мне желанный миг любоваться небрежной мягкостью твоих волос. В наваждении касаюсь мягкой щеки и вижу ласку детской улыбки на розовых устах. Я околдован, я проклят и путь сей безвозвратен. Ангел ты божий или посланец страшного греха? Я меж двух огней… Что то внутри сжимается каждый раз, стоит лишь тебя завидеть. Очертить линию тонкого стана, баюкать головку девичью на коленях, ненароком лаская горячую кожу на шее, бьющуюся венку под кожей. Ундина печальная, ундина весёлая, в реку холодную ранним утром на рассвете входящая, словно нарочно скрытая от меня робкой завесой тумана. Грешником постылым смотрю на то, что видеть нельзя. Но не могу отвести взгляда, даже зная, что последует за таким, ежели кто увидит. Искусительница, чей фарфор кожи влажный золотится в свете свечей. Проклят я буду с того дня, как ощутил себя юнцом, впавшим в смятение перед неведомым изображением, что будто выжгли в памяти, оставив без защиты и сил к сопротивлению. Отречение, расстрижение. Но даже самая адская мука становится блаженством, если путь искренности приводит к счастью. Я виноват… Спасение ты мне или наказание, юная дева лесная? Блудница Вавилона, чья улыбка растерзала покой в моих мыслях. Ангел Денница, упавший с небес, очерненный злобой людской, который впредь не может отмыться от греха. По печальному Стиксу спустившаяся в мои страждущие объятия Персефона. Отчего в душе моей свет замерцал ярче тысяч огней… Это ли называется тем забытым чувством, одновременно спасающим и испепеляющим душу? Родная моя, что мне делать? " Он проводит пальцем по устам спящей. Ненавязчиво храня покой её хрупкий, терзает себя множеством мыслей, не ведая, какое решение правильно. Лежа рядом, пристально смотрит, не произнося ни слова. Это ли то божественное откровение, когда хочется жить и меняться ради другого, и дух словно наполняется нектаром мёда, оживляющего каждую чувствительную струну? Как скоро ему придётся терзаться неведением, отдав это создание на попечение другим?