Откровение
17 февраля 2023 г., 16:01
Холод воды обжигает кожу, ветер тёплый почти колышет мокрые растрепанные пшеничные локоны девы, что ежится в этой болезненной прохладе, покрываясь рябью мурашек. Вдох и горячая ладонь опускается на голову, опуская в ледяную тьму. Выдох. Струи застилают глаза, она жадно пытается отдышаться, но не противится, когда мужская ладонь вновь ложится на её затылок, опуская в прорубь. Вода светлеет под синим льдом и она будто видит свое отражение. Но то совсем не она. Это прошлое, покидающее её с каждым новым погружением. Как лебедь, омывшийся в чистых водах родника, она в третий раз погружается с благоговением. Все тело будто наполняется теплом, словно новой горячей кровью. Густой пар срывается с девичьих уст, когда Мария, подрагивая от щиплющего тело мороза, с трудом пытается подняться по скользкой деревянной лесенке из проруби. В какой то миг ноги на предательском льду разъезжаются и Маша падает лицом в холодный обжигающий мягкий сугроб, откуда бедолагу сразу же с бдительностью ангела вытаскивает отец Варсонофий.
Поскользнуться и упасть вновь ей не дают эти родные надёжные мужские руки, крепко обхватившие женские запястья. Сунув ноги в громоздкие зимние сапоги, барышня, стуча зубами и едва перебирая конечностями, следует за мужчиной, чьи объятия не дают ей упасть лицом в сугроб в очередной раз. Мокрая ткань белой сорочки предательски липнет к обнаженному телу, став почти прозрачной, а бдительный спаситель и наставник укутывает её в длинное полотенце и спешно несёт обратно в помещение. По пути обратно он пребывает в каком то отрешенном молчании, придерживая на руках этого мокрого дрожащего мышонка с судорожной напряженностью, будто бы не видя ничего перед собой. Когда мужчина заносил девушку на крыльцо, то практически чуть сам не упал на скользких ступенях.
— О боже! Осторожнее, умоляю вас! — Машенька цепко хватается за мужское запястье, не шутку перепугавшись за своего благодетеля.
— Я… Все хорошо… Просто задумался… — придя в себя, настоятель слабо улыбнулся, странно посмотрев на девичьи ручки, так крепко сжимавшие его плечи.
Долгое мгновение священник пристально смотрел во встревоженную темноту глаз Марии, блестевшую навернувшимися слезами, стекавшими по покрасневшим от студеного холода щекам.
Едва закрывается дверь, девушка жадно вдыхает тёплый воздух отопленного помещения, без страха подавиться пронизывающим морозным огнём. Наставник покидает готовящуюся переодеться девушку с поспешностью раненого тигра, силящегося скрыться от неугодного взора, что может приметить его слабость. Тихонько скрипнула закрываемая дверь, а прислонившийся к стене мужчина исторгает из себя бесшумный, полный усталого напряжения вздох, потирая пульсирующие виски. Невыносимо мучение сие. Невыносимы мысли, уходящие в омут.
Медленно стягивая тяжелую мокрую сорочку, ундина растирает тело мягким большим полотенцем, смутившись лишь на миг, но так и не приметив неосторожного взгляда, полного нежеланной нескромности. Мария уж хотела по привычке просить помощи, почти запутавшись в длинной рубашке из-за разморившей слабости и обернулась на дверь.
» — Взирающая на меня со страхом в глазах, ты особенно беззащитна… Как будто видишь тьму моего прошлого. Я лжец и сам себе от этого ненавистен. Позволь вечно смотреть на тебя, любуясь красками природы в твоих волосах цвета морского жемчуга. Можно ли любить всерьёз в столь юном возрасте? На вершине этой безраздельной вечности мой сон и твой сон падают на ковёр полевых цветов. Измученные снами, измученные ночью, мы вдохнем, испив жизнь залпом. Пытаясь заснуть на рассвете, порезав горло общему болезненному прошлому. Отпустить все. Забыть. Только не отпускать рук друг друга. Ни за что. Счастье приходит со временем, сжигая ворох пустых листов в груди и разбивая тусклые склянки в памяти.
Даже оценивая порой тебя сверху вниз, я вижу все то же дитя- смешливое и резвое, лукавой улыбкой и проказами доводящее до смеха.
Не танцевать синице больше на серебряных росах травы под рассветом, звеня браслетами на тонких запястьях, но петь соловьем, пронзившим шипами свое сердце, не видя ответа на свои бесконечные страдания. Любить. Любовь души и любовь тела, соединяясь, рождают пламенный цветок, багряный, как кровь заката, темнеющий бархатом собственного безволия, дребезжащий языками огня. Семя его взрастает в каждом сердце, но принять его в состоянии не каждый. Только приручить и разделить вместе плод граната… "
" — Почему то меня не отпускает ощущение, что он не ушёл… Он здесь… Но убежал так, как будто увидел что то ужасное… От страха или…от стыда.или из банальной вежливости. Как странно начинают вести себя мужчины, не знавшие женской любви и заботы. Словно дикие кошки, которых нужно приласкать, успокоить и приручить. А то как от огня прячутся… «-горестно думает девушка, старательно натянув просторную сухую сорочку на полумокрое тело. Бесшумно пройдя босиком по деревянному полу, ундина прислоняет ухо к двери, силясь хоть как-то понять, что её бдительный охранитель рядом. Неизвестно, сколько мгновений она так простояла, напрягая слух из-за мешающей преграды. Дыхание. Тихое сбивчивое дыхание наконец донеслось до её мыслей, произведя внутри невообразимо обжигающий разряд, заставивший Марию на трясущихся коленях опуститься на пол.
— Вы… Вы ещё здесь? — робко прошептала она, наблюдая, как догорает свеча на столе.
Ответ последовал не сразу.
— Я.здесь… дитя мое…
Пусть даже отдалённо звучавший, его хриплый голос приласкал женский слух лучше любой музыки, затронув каждую из чувствительных струн души.
— Я думала, вы ушли…
— Куда же я уйду, милая, не удостоверившись, что с тобой все хорошо. Ты срам прикрыла хотя бы?
— Да… — сглотнула неловко белокурая дева, введенная в ступор странной интонацией мужского голоса.
» — Почему все во мне так реагирует на него. Мысли путаются… Тело не слушается, как у куклы… Он же просто ласков со мной, как с дочерью, как с другом… Внутри же все раз от раза переворачивается и ноет от непонятных ощущений в сердце…» — внимая нарастающему давлению в груди, ундина ощупывает в недоумении пылающий лоб.
— Я тревожусь, полагая, что ты никогда не принимала такого рода водных процедур. — в низком голосе слышится усмешка. — Не хочу, чтобы ты заболела…
— У меня нет температуры! — выпаливает барышня, стараясь привести в норму сердцебиение.
— Я очень на это надеюсь. Но даже если ты простынешь, я все равно буду о тебе заботиться… Но если увижу, что ты не соблюдаешь режим, утром же поедешь в женский монастырь, ясно?
В какой-то миг девушка словно забыла, как дышать, вновь ощутив себя как во время первой влюблённости. Что это за манера такая? Вроде и ласков он с ней, но то и дело доводит до негодования своими едкими фразочками. Ну и характер, называется. Однако в этот раз ощущения были куда ярче.
" — Неужели это то самое чувство, о котором столько воспето в книгах и стихах… Оно такое… Наполняющее изнутри жидким пламенем… Оно очаровывает… О боже…какая же я дурочка. Умудрилась влюбиться во взрослого мужчину как ребёнок. Потом буду ходить и терзаться. А если расскажу, только посмеется и скажет, что я странная. Или что это временно… Или вообще оскорбится… Какая же я дура… "
Волею истомленного провидения некая запретная мысль внезапно оседает в девичьей голове.
— Скажите, отец Варсонофий… Вы примете мою исповедь?..
За закрытой дверью будто бы послышался шелест одежд. Несомненно, он также, как и она, опустился на пол.
— Ты боялась, когда я тебе это предлагал ранее… Чего это сейчас снизошла? Крещенские морозы подействовали?
— Да, и наговорила всякой чепухи…но… Сейчас, кажется, осознала неправильность некоторых моментов своей жизни…
— Я внимаю тебе, дитя моё… — слышится тихий голос совсем рядом, посеяв в девичьих мыслях ощущение, словно причина всех беспокойств приласкала её пылающее лицо…
— Я не ценила того, что мне было дано. Не ценила мнения, не берегла себя. Жила за чужой счёт… Я никогда не отмоюсь от этого…
— Если ты искренне раскаиваешься, Бог простит тебя, девочка моя… Я в тебя верю. У тебя все получится. Ты изменишься к лучшему и других, возможно, тоже изменишь. Ничто в этом мире не происходит так. А по воле Всевышнего.
— Вы так утешаете меня. Вам действительно не все равно и вы во мне не разочарованы? Я же блудница… Нечистая…
— Поэтому Бог дал тебе новую жизнь и ты можешь исправить все. Не без помощи, конечно.
— Любить грешно, отец?
— Если любовь чистая, без злого умысла, нет. Это сложное чувство и даётся оно во благо. Иногда, как испытание. Что ты чувствуешь?
— В груди словно огонь горит, охватывает все внутри жаром. Я сейчас будто расплавлюсь…сгорю заживо…
— Было ли у тебя такое раньше?
— Нет… Только сейчас… Почему… Это больно очень…
— Настоящая любовь пускает корни глубоко в сердце, поэтому болит. Её редко встретишь. Но если раз, то и навсегда.
— Спасибо… Мне легче. — Маша прислоняется к шероховатой поверхности дерева, чувствуя, как душа наполняется спокойствием, а глаза закрываются сами собой.
«-Спи, мой маленький ангел… Маленькая девочка, бегающая за белкой и любящая васильки.»
«— В чем грешна ты, милая Мария?»
«-В любви к Вам грешна, отец…»
О, если бы эта мятущаяся душа знала, что внешне всегда непоколебимый и спокойный, мужчина пребывает в таком же состоянии, чьи душа и сердце не находят покоя в безответной любовной тоске, то и дело видя во сне и наяву столь желанные ласки.
Стоящий же за приоткрытой дверью сгорал от противоречивых мыслей и чувств, коря себя за столь сильные позывы поддаться искушению.
В адовом пламени видел он тот силуэт знакомый, звенящий кольцами и браслетами на тонких пальцах, танцующий в огне геенны с сатанинским блеском в чёрных очах, занявший все место в мыслях, терзая душу.
«-Нельзя. Не переступай порог… Иначе будешь в ловушке демона сладострастия. Один миг и взор ослепнет, а разум смиренный помутится от одного мерцания капель воды на обнажённой девичьей спине. Лишь бы она не попросила чего нибудь двусмысленного… Не смотри на неё. Не смотри на неё боле. Смотришь на неё, как будто она уже твоя. Но она не твоя и никогда ею не будет… Не подпустит к себе воспаленного душевной и плотской страстью недостойного. Даже не думай о том, как согреть это замерзшее создание теплом своего тела. Даже не надейся на толику взаимности с её стороны… Ты очернишь её душу своими мыслями, если уже не очернил, не осквернил. О, Мария.
Выйдя из ледяных вод, ты словно обрела новый образ и новую душу, представ в обнажённом ангельском естестве, вновь нетронутом ничьей постыдной лаской. Жестока судьба для нас двоих. Одной рукой мучишь моё сердце, пылающее в жаре адовом, другой ласкаешь моё нетерпеливое смирение. К черту дьяволу пятнадцать лет обета безбрачия. .
Жестоко и неумолимо бытие истины. Как я смею смотреть на тебя? Наивно надеюсь, что ты когда нибудь поймёшь меня, неприкаянного греховодника. Ведь ты никогда не будешь со мной, никогда не взглянешь ответной нежностью и не примешь в обитель своего одинокого сердца моё мученическое благоговение от светлого образа твоего. Как я смею посягать на неприкосновенности окружающего тебя? Не сжимать мне твой стан в страстном объятии, а страшное проклятие это со мной, верно, навечно. Ты не будешь принадлежать мне, чаровница.
Ундина прозрачная, ангел лучезарный, искусительница сладкая. Ворвалась в мою обыденную размеренность жизни и вырвала цветок увядшей души прямо с корнем, возложив его под сердце под вздымаюшейся полной грудью, сохранившей ещё некий отзвук детской угловатости… Непозволительно, запретно, богопротивно смотреть на женщину столь открыто, мысленно обнажая каждый сантиметр загорелой холеной кожи, местами украшенной татуировками… О, эти длинные ноги, изгибы бёдер, которые ты обнажила в тот день, плещась на мели речной, надолго они, проклятые, осели в моем больном воображении… Но от этого ещё слаще наблюдать за тобой украдкой, рисуя на страницах дневника глаза оттенка пряных фиников, лен длинных локонов, то и дело выскальзывавших из-под шерстяного платка. Кто я после таких вольностей? Нечестивец. Каюсь ли я после этого? Увы. Лишь страдаю в отчаянии. Спасения нет. Прощения нет. Лишь погибель от прогневанных моими деяниями небес.
Поддался и связан впредь терниями алых роз как символом порока, столкнутый в бездну твоей играющей судьбами рукою. О спасении можно впредь забыть. Погибнуть в объятиях смертоносных рокового порождения с ликом ангела и руками льва. Ангел или бес ты, порочно дразнящая, невинно улыбающаяся мне, осознавшего себя закоренелым следователем противного блуда…
Каешься мне временами, а я как глупец лишь улыбаюсь, видя лукавую хитринку в узорах веснушек на твоих скулах. Покаялся бы тебе сам, но не смею. Опротивею своими откровениями и стану избегаем светлым смыслом неискушенного бытия. Простишь ли ты моё убогое влечение, постыдное к твоей заново обретенной чистоте, мной же очищенной в льдяных водах этой зимою? Мария, милая Мария…
Пороть себя плетьми могу лишь за каждый раз, как касаюсь по твоей прихоти срамного места, исторгая все мысли в деяния, а ты не знаешь о мучениях адовых моих, терзая моё одинокое утоление призраками образов своих, наваждений. Под сумбуром порока помыслов нет мне покоя и спасения. Голос плоти не был укрощен навечно. Пылание души, не получающее ответа, несёт только вред, сжигая заживо и лишая рассудка. Я должен облегчить эти муки. Отдать её туда, где ей место… Но лучше ли мне будет от этого решения… Не видеть её в разлуке причинит еще большую боль.
Что же ты со мной делаешь, маленькая»
Она семенила по травянистой тропке, дощатому мостику через бурную реку, топоча каблучками, покачивая корзинкой, полной ягод, в руках и ветер трепал шерсть белого кружева шали на её макушке, синюю ткань юбки, скрывающую длинные ноги, так что перехлест обнажал загорелые лодыжки. Под ветром и влагой от кратковременного теплого дождя платье прилипало сзади до обозначения выемки и узора лопаток. Вожделением ли было то мучительное чувство, с которым Владимир поглощал её глазами, любуясь её разгоряченным лицом в моменты, когда синица копошилась в саду с собранностью и совершенством уже привычных движений, — или это была мука, всегда сопровождающая безнадежную жажду добиться чего-то от красоты, задержать её, чтобы войти с ней в соприкосновение, которое как нибудь жажду сию утолило?
«Свет моей жизни. Огонь моих чресел.» — так ли было написано в первой строке одной богомерзкой книги?
Порываясь каждый раз сжать мягкость этих плеч или облобызать перстами тонкость красивых девичьих рук, он останавливал себя, вечерами слёзно принося покаяние.
«-Связав ажурное кружево шарфа из белой шерсти под покровом рассвета, привязала ты меня им ещё крепче к своему горячему трепещущему сердцу, заставляя меня задыхаться от переполняющих меня нежности и счастья. Я сохраню все эти бесценные мгновения сухоцветами хрупкими меж страниц ветхой Библии и раз от раза буду упиваться отведенными мне благодатями, все равно ощущая себя гнусным бесчестным вором, что ревностно лелеет в саду своей черствой души сей цветок, из эдемских садов украденный. Перевязь шелковых лент и красных нитей теперь крепче любых стальных пут, обезоруживающих, смиряющих.
Прячешься среди залитых солнцем комнат, цветочных полей, звонких рек, ускользая, дразня, моля и вновь падая в мои жаждущие объятия. Отчего спустя годы пустоты я возжелал что то для себя? Стремление любить тебя. Стремление сохранить твою любовь.
Но что же такое все-таки любовь?
Любовь — это когда двое едины. Неотделимы, как дневное и ночное светило, которые, даже будучи на расстоянии, всегда рядом. Стоит им встретиться, соприкоснуться в одно на небесклоне, красота этого зрелища слепит и захватывает дух, пробирает до слез.
Подобно дереву чувство растёт само собой, глубоко пуская корни в самую душу, в сердце, пусть даже опустошенное. Но даже оно начинает цвести подобно зимней вишне под пухом снегов.
А безрассудство ослепляет, пьянит. И это неотделимая часть пагубной плотской страсти.
Кто я после очередных этих помыслов? Печальный страдалец своих пороков. Ни дать ни взять, жертва провидения… "
Метелью, луной и гласом свыше убаюканная, дева белая теряется в омуте сна, так и оставшись сидеть на полу, прислонив голову к стене, не слыша, как осторожно открылась дверь и мужские руки бережно подняли её уставшее тело, трепетно поглаживая округлые плечи. Несущий хрустальную вазу или же мрамор изваяния да всегда будет в тревоге за сохранность ноши своей.
Видится во сне ей вновь тот очередной миг чрезвычайного волнения в один из тёплых солнечных дней пряного июля, пахнущего яблоками и горчинкой сена с лавандой, украшенного алыми маками и синевой васильков…
Перед её глазами красота рук молодого монаха, неспешно стригущего барашка, лениво жевавшего клевер, чей маленький ягненок нежится на коленях маленькой Маши.
— А ему не больно? — украдкой спрашивает малютка, пригубив холодный медовый чай из изящной чашки с цветками сирени и жасмина на матовых боках.
— Нет. Тебе же не больно, когда тебя стригут? -улыбается юноша, складывая кучерявую шерсть в корзину.
— Но он замерзнет! — дуется маленькая, прижав к себе зверушку крепче.
— Не замерзнет. Ночи этим летом тёплые и без дождей.
— Я слышала, что с кроликами поступают хуже… Я не хочу смотреть, как вы из кроликов шерсть дергаете!
— Помилуй, ребёнок. Как я могу причинить вред твари Божьей?
Перед девочкой сажают большого белого кролика, смешно дергающего носом и моргавшего малиновыми глазами.
— Бери его осторожно. Как котёнка. Ни в коем случае не за уши. Вот так. Теперь погладь его.
— Он жмурится! А цыплят потом может погладить?
— Можно, моя хорошая… -монах улыбается, наполняя свою чашку горячего чая холодным молоком. — Видишь, ты ему нравишься.
— Он как будто урчит…
— Все, что сотворено Богом, любит ласку и нуждается в любви.
— Мама не будет меня любить, если узнает, что я сюда прихожу без её ведома. Да и у вас будут проблемы. Вас будут ругать.
Инок вздыхает, вновь растрогавшись от детского очарования.
— Не будут, милая. Господь сказал: «Будьте с детьми и сами будьте как дети в любви своей.»
Черноглазый олененок дуется и о чем-то сосредоченно думает.
— Почему вы не сказали, что вы кот? -выдаёт Маша, забираясь в кресло-качалку с ногами.
— Что? — на лице монаха столько недоумения, что ребёнок сотрясается в приступе безудержного смеха. — Что я только что сказал, отчего тебя рассмешил?
— Вы действительно удивились! Как кот, которого погладили!
Как молчит стиснувший зубы, укоряя себя и стеная мысленно в улыбке рассеянности, так и молча улыбается образ юного инока, оставивший после себя в воспоминаниях ребёнка лучшие моменты детства, пахнущие молочным чаем и мятой.
Когда цель ослепляет, и душит, и сушит гортань, когда здоровый стыд и хилая тревога сторожат каждый шаг, то будто они сближаются и отдаляются друг от друга…
