Наваждение
20 декабря 2023 г., 23:19
Сердце у тебя —
Оно такое ж?
Золотое?
Скажи,
Оно меня спасёт?
Снег сыпался сверху крупными хлопьями, ватой, перьями, будто из только что взбитых пуховых подушек, холодной лаской оседая на веснушчатом носике девы в чёрном облачении. В такие моменты особенно хочется быть с кем-то, раскрыть душу учтивой тишине в сей волшебный миг; но увы, она была одна в этот сказочно-морозный полдень и не было с ней рядом того, кого хотелось видеть всего сильнее. Пару мгновений спустя она уже перестала замечать, что же так навязчиво слепит глаза- собственные слезы или же докучливый мягкий снег. Что ей хотелось загадать в ночь перед сочельником? Никогда подобное ещё не посещало ее голову, полную извечно сумбурных и путанных мыслей. Не закрывая глаза, этот маленький уставший ангел видел только тёплый, согревающий до самого сердца луч солнца сквозь плотную завесу облаков, что рассеялись будто по воле Всевышнего. Круговорот жемчужин как в снежном шаре и мелодия старой музыкальной шкатулки — все, что осталось от немногого тепла из детства. Тогда почему она так хочет быть ребёнком снова? " — Что стало моим спасением за эту недолгую бесцельную жизнь, полную внутреннего самоуничтожения? Кто услышит меня теперь?» Снегопад усилился, усыпая все вокруг долгожданной вуалью душевного облегчения, очищения. Почти такая же духовная благодать, как в тех руках, окунувших её истерзанное тело в прозрачную льдистую воду, забравшую всю боль и залечившую все раны. Почти все. Мария слушает внутренний голос. Он утешает, зовёт за собой, прямо под снежные кроны, сыплющие белые хлопья за ворот и на голову. Голос зовёт, заставляя продираться сквозь колючий ельник и путаться в тине засохшей длинной травы, желтоватыми стеблями высихшихся сквозь снежный покров на земле. У ушах звенит ветер, ветви больно царапают лицо. Споткнувшись, она падает, чувствуя, как болит и горит лицо, как руки без рукавиц окунулись в обжигающий холод снега. Ложась на эти облачные перины, Мария слушает лес. Гул ветра, пение птиц — все замолкает и слышит она лишь далёкий знакомый голос, капелью тёплой сразу проникший в самую глубь сердца. «— Осторожнее будь, Маш…» Он улыбается. « — С неба упала что-ли?» От него пахнет благовониями, сосновой смолой и чем-то, очень похожим на горечь табачного дыма. « — Откуда ты такая бедовая дева?» Откуда он такой. Неземной. « — Улыбайся чаще, тебе идёт.» Его красивые руки, вырезающие из дерева лесных зверушек. « — Не суетись так. Совсем себя не бережёшь…» Делает вид, что злится, но глаза его смеются. « — Полно ребячиться, Маш…» Глубокие глаза цвета ограненного оникса и бежевыми краплениями, как звезды. « — Эльза-вышивальщица, слишком много на себя берёшь.» В свете солнечных лучей лицо его словно преображается, светясь изнутри. Кем он был до такого преображения? О чем он молчит в моменты уединения? Не это ли таинственное прошлое отражается временами в его глазах, заставляя их затуманиться поволокой неисточаемых слёз; в его словах, заставляя нелюдимо отстраниться; в его движениях, наполняя их нервной резкостью? “ — Что же ты пережил, отчего твоя душа до сих пор так болит… “ Яркость рубинов алой рябины на шерсти белой шали, ватой снега украшеной. Улыбка задорная на манящих устах. Благодать окрыляет, окутывает позолотой покоя и радости. В ней хочется согреться и забыть обо всем. Душа, потерянная им в те роковые дни, впорхнула белой горлицей в его истерзанную грудь, вселив давно забытое чувство лёгкости и блаженства. " — Янтарь солнца, мерцающий в занавесях да растревожит твой чуткий сон, и я застыну, как кот, вылезший из трубы, покачивающий лапами в саже детскую колыбель. Бесценны для меня эти моменты, когда я могу смотреть в твои глаза, без страха, что в собственных мои мысли увидишь только ты… Прости укоряющего, держи просящего… Люблю тебя, мое солнце, моя жизнь, люблю твои глаза — закрытые, все хвостики твоих мыслей, твои протяжные гласные, всю душу твою от головы до пят… Ведь ты единственный человек, с которым я могу говорить — об оттенке облака, о пеньи мысли и о том, что, когда я сегодня вышел на работу и посмотрел в лицо высокому подсолнуху, он улыбнулся мне всеми своими семечками. Я люблю тебя сегодня какой-то особенной, широкой, солнечной любовью, пропитанной запахом хвой, — оттого что я день-деньской блуждал по холмам, отыскивал изумительные тропинки, с умилением кланялся знакомым бабочкам… В прогалинах летал цветочный пух, как мягкий редкий снежок, тиликали кузнечики, и золотые паутины — колеса солнца — протягивались через дорожку, липли к лицу. И по деревьям пробегал пышный шум, и вдали по склонам скользили тени облаков. Буквально приручила меня, выточила словно образ из мрамора и умягчила моё уставшее сердце, заставив воспылать огнём любви. Неистово и бесконечно люблю тебя, — почерк твой, похожий на твою походку, голос твой — цвета осторожной зари. Целую тебя, глаза твои целую, — но смогу ли прикоснуться к тебе столь трепетно и ласково в воплощении не сна, а яви? Уличен ли буду в писании нежных слов к шёлку кожи твоей, льну волос и ивовой гибкости тонкого стана? Как смотреть в глаза деве юной? Как избавиться от тягот мыслей этих. Прости меня, Мария… Пройдёт ещё одна зима в молчании и неведении? Я никогда не думал, что буду грезить о тебе, как о рае… земном. Ты будешь ко мне приходить раз в месяц чай пить и петь соловьем свои песни о радости. . Я люблю тебя, я вожделею тебя, ты мне невыносимо нужна… Глаза твои — которые так изумленно сияют, когда, откинувшись, ты рассказываешь что-нибудь смешное, — глаза твои, голос твой, губы, плечи твои — такие легкие, солнечные… Это ли одержимость? Это ли высший грех? Я же поклялся изменить тебя к лучшему, а не опускать на дно реки вечности вновь своими руками. Образ твой — наваждение во сне моем тревожном, и даже сокрытый покровом Гименея, он притягивает меня своей опасной улыбкой. А я как демон, чья ряса пропитана вином и кровью безвинных. Как мне объяснить тебе, мое счастье, мое золотое, изумительное счастье, насколько я весь твой — со всеми моими воспоминаниями, стихами, порывами, внутренними вихрями? Сие могу только воплотить в стихах, на бумаге и сжечь в день, когда ты покинула меня. Малодушно отдал мою пичужку в руки холодных бессердечных дев, которые растерзают тебя как кошки. Вынесет ли твоя хрупкая душа последствия моей ошибки? Твоей вины здесь нет никоим образом, милая Маша. Глаза болят от невысказанных эмоций. Я виноват… Я виноват… Ты так просила меня, а я не внял твоим мольбам, полным детского страха. « — Позвольте мне остаться…» Как я жестоко с тобой обошёлся, маленький ангел… « — Я буду вам рубашки шить…» Смотрел в твои большие темные глаза, мерцавшие хрусталиками слёз и все равно остался непреклонен… « — Вы не можете меня вот так выставить!» Из страха ты просила меня, соглашаясь на любые поручения… « — Мне страшно…» Бедное дитя, загнанное волками. Предал я тебя, получается? Не поверил детской дрожи твоих узких плеч, тонких бескрылых лопаток и холеных рук… Нет мне прощения… Ангелы белокрылые… Когда говоришь с ними, они слушают. Но даже когда молчат, в их молчании больше слов. …я хочу быть постоянным гостем в обители твоей, быть сокрытым под тенью крыл твоих… Истина ли в этой благодати? Преодолеть сможет ли все невзгоды то животворящее чувство? От деяний подобных твоя душа после смерти будет терзаться чувством вины всю вечность, отведенную в глубинах геенны. Отпусти эти мысли. Всё плохое нам даруется во благо для очищения души. Не стоит пренебрегать этим и думать что это даётся в наказание… " Одного взгляда порой достаточно, чтобы любить или ненавидеть. Когда он смотрит на неё, то не чувствует той душащей горечи вина, какая присуща бывшей жене. Мария являла собой некую игристую сладость лёгкого аромата нежного жасмина, что опьянило неискушенного с первого глотка, с первого взгляда и поцелуя, так ненароком оставленного на белокурой макушке. Мед льняных волос и настороженные глаза маленькой птички, ведущей себя сдержанно и порой строго, очаровали без возможности жить иначе. Всё чаще он ловит себя на странных мыслях и том, как невыносимо осознание того факта, что маленькая пташка была будто приведена за руку именно к двери его обители, измученная, напуганная, отчаявшаяся. Так захотелось согреть и утешить заблудшее дитя. Как невыносима даже мысль о том, что кто-то другой прикасался к смыслу его вечного существования, а ему не дано будет вовек целовать розовые лепестки дрожащих уст и ласкать мягкое золото волос. Он смиряется внешне, но все внутри горит огнём, едва замечает как лучезарная наяда тревожно кружится у зеркала реки, брызгая водой на покорного пса. В груди щемит, стоит лишь поймать её взгляд и это сладостное чувство вновь заставляет ощутить, как бьётся некогда живое сердце в груди, в один роковой день сгоревшее в огне боли до тла. " — Но мне оно уже не принадлежит… Ты бессовестно, играючи, украла его у меня, маленький ангел.» В венце из клевера и ромашек, она порхает по залитому солнцем двору, впитавшему в себя тёплый грибной дождь. Он открывает глаза и блики воспоминаний тают, слезами оставаясь на щеках. Комната пуста. Птичка упорхнула и больше не поёт. Он ложится на некогда тёплое ложе, вдыхая пряный аромат золотистых волос на наволочке. Под подушкой — маленький томик карманной библии, потрепанный и старый, перевязанный лентой и меж страниц хранящий дух сухоцветов и застывшие в бумаге капли невысказанных ночных терзаний. " — Как я посмел… Оттолкнуть просящее о помощи Божье творение, выгнать болящее дитя. Не по отцовски поступил, даже видя слезы в твоих больших тёмных глазах, так по детски с упреком смотрящих на меня с лестницы. Испугался, как зверь, твоей неземной красоты ангельской. Испугался, что навредит мне сей цветок эдемский… Нет мне прощения. Но простишь ли ты меня и строптивость моей дочери?.. Мне просто подумалось о том, что я хочу понимающего и честного собеседника в твоём лице. Который поможет мне забыть все невзгоды моей нечистой мирской жизни. Меня тогда потряс твой искренний заразительный смех.Наверное ты единственная, кто смотрел на меня все теми же светлыми детскими глазами. Значит, все-таки чудеса бывают и даже ангел музыки в один миг может стать вновь человеком… Но где моя верность? Где моя честность? Я, погрязший в собственной лжи. И кому? Ближним, самым доверенным людям. Нечестивец, чьи длани ненадежны в ласке объятий, чьё чело в гордыне вод, чьи уста стали гнусными устами диавола, полными тёмной нерадивой лести и лжи. Грешник да не отмоется от сего вовек… И так или иначе он снискал светлый лик ангела во телесах девы. Что следует после всех этих искушений, когда ты увяла хрупким маком на моей груди, испустив звонкий смеящийся лёгкий дух в объятия полуденного светила… Как теперь реальность стала зазеркальем, где Мария Магдалина стала святой, а покорный смирением апостол-Иудой… " Гулко закрылись неприветливые двери, отпуская пташку в опасный большой мир, не посягая вновь на бесценную волю, израненную, заплаканную, испуганную, юркнувшую под куст в лесу. Так прячется мышь от горностая. Так бежит вода от обжигающего дуновения ветра. В вальсе отчаяния и боли, в симфонии ужаса преследуемого охотниками зайца, мечется девица, путаясь в цепких ветвях кустов, зубами — шипами изодравшими тонкую ткань сорочки и кожу. Споткнувшись об очередной корень дерева в своих громоздких сапогах, мавка заслышала гулкий шум проезжающей машины, чей блеск фар обжег все внутри холодеющим ужасом, подталкивая бежать дальше в лес, не разбирая дороги. Лишь бы не попасться снова… Лишь бы выжить… — Да что же такое… — ворчит под нос Маша, забившись под какую то ель, что больно щипала щеки иглами. — Вроде уехали… Беспокойно прислушиваясь, беглянка выжидает момент и рывком пересекает открытую местность, рванув из леса в сторону села. Врезавшись в кого-то, белокурый ангелок было уже предпринял попытку защищаться с отчаянием раненого тигра, приготовившись к тому, что её грубо схватят и потащат в машину. Но знакомая ласка нежных мужских рук лишь бережно заключила её в объятия, поглаживая озябшую пташку по белокурой головке, стирая крупные слезы, что катились из тёмных девичьих глаз. — Я здесь… Все хорошо… Я рядом… Все закончилось… " — Приду к тебе, сбежав от всего и от гонителей, обвинителей, лишь бы вновь уснуть спокойно в твоих надёжных объятиях. Поруганная, преследуемая гиенами, упаду опять на порог обители твоей, умру от кровопотери и вновь воскресну от одной нежной улыбки твоей. Кто ты для меня, ангел во плоти человеческой? Любую бурю можно переждать, но она все равно оставит шрамы после себя. Где мне найти ответы на свои вопросы и простишь ли ты меня в неверии моем? " " — Я думаю, что я просто играю с самим собой. Я как бы не делал этого целую вечность… Господь милосердный… Ад огорчился, встретив Тебя в преисподних своих. Огорчился ад, ибо упразднен! Огорчился, ибо осмеян! Огорчился, ибо умерщвлен! Огорчился, ибо низложен! Огорчился, ибо связан! Взял тело, а прикоснулся Бога; принял землю, а нашел в нем небо; взял то, что видел, а подвергся тому, чего не ожидал! Смерть! где твое жало?! Ад! где твоя победа?! Воскрес Христос, и ты низвержен! Воскрес Христос, и пали демоны! Воскрес Христос, и радуются ангелы! Воскрес Христос, и торжествует жизнь! Воскрес Христос, и никто не мертв во гробе! Ибо Христос, восстав из гроба, — первенец из умерших. Ему слава и держава во веки веков! Аминь… С тобой как в раю Тебе себя дарю И бесконечно люблю Лишь приди, успокой, сердца моего хранитель За тобой я пойду, украду У небесам тебя вознесу и спою Одарю, лишь приди, обними и люби, свет очей моих Веселье, радость, вечный праздник, мой свет во тьме, моё сияющее солнце, моя горящая свеча Мой жасмин милый, нежный и душистый Ангел души моей, мой наставник, друг Тёмный вечерний небосвод мироздания Я рядом и навеки так останусь… " Всё чаще он ловит себя на странных мыслях и том, как невыносимо осознание того факта, что маленькая пташка уж не помнит былые бесценные мгновения. Как невыносима даже мысль о том, что другой прикасался к смыслу его вечного существования, целовал розовые лепестки дрожащих уст и ласкал мягкое золото волос. Он смиряется внешне, но все внутри горит огнём, едва замечает как лучезарная наяда тревожно кружится у зеркала реки, вплетая в волосы пунцовый клевер. " — Как растревожить ворох забытого из-под сумбура мыслей в голове, как принять желанную ласку безхозным котом в твоих объятиях… Увы, я не кот…и даже не раненый соловей, поющий оды под окном твоим.» В груди щемит, стоит лишь поймать её взгляд и это сладостное чувство вновь заставляет ощутить, как бьётся вновь живое сердце в груди. а как эта боль появилась? ты так уходила как будто от жил отнимала руки и с каждым уходом они выявлялись все больше и потом обнаружилось сердце о котором я просто сказал: «болит». а где-то покоилось время существуя как воздух само по себе и стал я впервые ему принадлежать когда узнал что я горестный след твоей обособленной памяти детской и нынешних снов во мне без желанья оставленный во время свечения крови и жил что и сам я — лишь память для всех — навсегда — о тебе — перед Богом. " — Но мне оно уже не принадлежит… Ты бессовестно, играючи украла его у меня, маленький ангел. Вспомнишь ли ты того монаха, лелеющего твой детский покой в окружении агнцев и кошек? От тебя будто не осталось ничего, кроме прекрасных больших глаз, на которые больно было смотреть, потому что, будь они меньше, в них, пожалуй, не могло бы уместиться столько печали. Объятия могут сделать много хорошего, особенно для детей. Позволь обнимать и беречь тебя, как в те памятные дни конца недель, когда ты, запыхавшись от долгого бега, протискивалась сквозь отверстие в кирпичной стене заднего двора монастырского, принося с собой охапку цветов и этот блаженный щемящий мою ещё неопытную юную душу покой. Маленькая, как олененок, черноглазая Машенька, ютящаяся в сени моей тихой радости, среди пушистых барашков, суетливых цыплят и ласковых кошек. Я был ангелом для тебя в этом маленьком уголке Рая. "
