В далекой-далекой Галактике

      Питер промаялся с кошмарами большую часть ночи. Стоило ему закрыть глаза, — и перед внутренним взором снова вставало белое обескровленное лицо Тони, его собственные руки по локоть перепачканные в крови, жуткая глубокая рана на шее, которую Питер безуспешно пытался зажать. Каждый раз он, в стремлении предотвратить, изо всех сил держал злополучную балку, и каждый раз она упрямо выскальзывала из рук.       Пит с криком просыпался, обшаривая комнату безумным взглядом, а потом ещё долго сидел на кровати, убеждая себя, что все хорошо. Отчаянно хотелось пробежаться до дома соседа, чтобы в этом убедиться, но он понимал, что это будет уж слишком по-сталкерски. Он выключал свет, закрывал глаза и проваливался в новый кошмар.       По-настоящему крепко уснуть удалось ближе к утру, поэтому Питер проспал и утреннюю побудку, и завтрак, и отъезд родителей с братьями в город. С трудом разлепив глаза ближе к одиннадцати утра, он дернулся, сразу понимая, что в кровати не один.       — Твою мать! — практически по-девчоночьи взвизгнул он, обнаружив прямо перед носом крепкую, широкую мужскую руку, которая самым бесцеремонным образом прижимала его к не менее крепкому мужскому телу, перехватив поперек груди.       — Не угадал, Питер. Это всего лишь я, — раздался за спиной нарочито спокойный голос Тони, и он снова дернулся, едва не свалившись с собственной кровати.       Извернувшись ужом в теплых объятиях, Питер развернулся, сонно моргая, но дивная картина расслабленно улегшегося поверх его одеяла мужчины никак не желала рассеиваться вместе со сном. Значит, правда пришел. Лежит. Смотрит.       «Полный пиздец», — заголосил внутренний голос. И утренний стояк Питера был с ним вполне солидарен.       — Т-ты как тут? Что… Ты… — Питер все не мог собрать мозги в кучу. Раньше все их физические контакты сводились к непродолжительным обнимашкам, и то не каждый день, а теперь Питер, мало того что практически выспался на Тони, так ещё тот, по обыкновению, не стремился улизнуть как можно скорее. Лежал рядом совершенно добровольно, даже руку не отнял, все так же продолжая обнимать Питера уже за спину.       «Просто, видимо, ему плохо. И по твоей, между прочим, вине. Раны болят — вот и пришел… лечиться», — одернул внутренний голос. Питер помрачнел.       — Если ты пытаешься спросить, почему я тут — все просто. Ты меня звал. Я не мог не придти, — чуть улыбаясь ответил Тони, наблюдая за ним.       — Я звал? Когда?       — Во сне. Очень настойчиво, между прочим.       — И ты… Подожди, а как ты себя чувствуешь?! — Питер внезапно обратил внимание, что пластырь с шеи Тони исчез, а на его месте красуется ещё ярко-розовый, но уже полностью заживший шрам. Не думая, как это выглядит со стороны, он протянул руку, касаясь мягкой кожи, ощущая под пальцами учащенный пульс. Прикосновение послало по руке лёгкий разряд прямо в пах, и только тут Питер опомнился, что не слишком вежливо трогать за шею посторонних мужчин, даже если они нравятся тебе до дрожи в коленках. Но Тони снова не ушел от прикосновения, наоборот — послушно повернул голову, предоставляя лучший доступ.       — Как видишь, все в полном порядке, — негромко пророкотал он, словно большой кот, подставляясь под изучающие прикосновения. — Грудь показать?       Теперь Питера прошило разрядом с головы до ног, и на мгновение он задумался о том, понимает ли Тони, что творит? Что это выглядит со стороны как самое откровенное неприкрытое соблазнение? Или он просто следует одному ему ведомой инопланетной вежливости, будь она неладна? С другой стороны, общаясь с ним, Питер часто замечал, насколько хорошо сосед понимал природу и повадки людей.       Но одно дело — изучать теории. А другое дело — практика. Эмоции и чувства, все равно — человеческие или нет — невозможно постигнуть только теоретически…       «Ты же никогда себе не простишь, если, поняв все неправильно, оттолкнешь его от себя» — панически вопил внутренний голос.       — Покажи, — едва слышно шепнул Питер, внимательно вглядываясь Тони в лицо, в попытке понять, значит ли это для него хоть что-нибудь. И тот не подвёл — все так же спокойно, с едва уловимой мягкой улыбкой в глазах, он, на секунду выпустил Питера из рук, а после потянул с себя за ворот через голову простую черную футболку.       Какой там, к черту, внутренний голос! Сейчас Питер был бы не способен услышать гудок паровоза в метре от собственной перевозбужденной тушки.       Тони был блядским идеалом.       По скромному мнению Питера — гораздо сексуальные любого актера или модели. Крепкий, в меру подкачанный гладкий торс, четко и красиво прорисованные мышцы, аккуратные соски, идеально круглый пупок и, мать ее, родинка у левой тазовой косточки. Шрам на груди был такой же яркий, как и на шее, но уже тоже полностью затянувшийся. С трудом сглотнув, оглядев всю эту красоту, Питер перевел расфокусированный взгляд на лицо Тони, отмечая его расширенные зрачки и учащенное дыхание.       — Нравится? — хрипло спросил тот. Спросил не вызывающе, с самолюбованием, нарываясь на очевидные комплименты, а неуверенно и чуточку настороженно.       — Шутишь? Как ты можешь кому-то не понравиться, — Питер чувствовал, как жар приливает к лицу, а колом стоящий член неприлично натягивает пижамные брюки. Он осторожно протянул руку, ловя малейшие изменения мимики на лице Тони, и накрыл ладонью маленький круглый шрам.       — Больно?       — Хорошо.       Больше Питер не думал. И не говорил ничего, просто потянулся вперёд, ежеминутно ожидая отпора. Но Тони перехватил его на полпути, прижимая к себе, проехался полуоткрытым ртом по щеке, скуле, найдя, наконец, его губы своими. Самыми желанными в мире. Питера так от первого поцелуя не крыло. Да что там, его так не крыло ни разу в жизни.       — О Господи, — пробормотал он, ощущая как переворачивается мир вокруг него и уже Тони нависает сверху, плотно вдавливая в жалобно скрипнувшую кровать. — Господи…       — Это значит — хорошо? — оторвавшись на миг от его шеи шепнул тот.       — Это значит, я умру, если ты остановишься, — выстонал Питер, пытаясь прижать его за плечи как можно ближе к себе.       — Насколько мне известно, люди от такого не умирают? — нахмурившись чуть отстранился Тони.       — Они просто не целовались с тобой. Пожалуйста, Тони… — Питер снова потянулся вперёд, желая вернуть утраченный контакт, и тот немедленно подчинился, вытворяя своим языком во рту такие пируэты, что Питер от одного поцелуя боялся кончить в штаны, как школьник.       Тони был потрясающим. Невероятным. Родным.       Питер никогда не мыслил такими категориями, считая такие слащавости — вымыслом ванильной киноиндустрии, но сейчас его тело словно узнавало мужчину. А тот будто заранее знал, как прикоснуться, где погладить или поцеловать, чтобы довести Питера до исступления. Идеальный, мать его, пазл.       — М…мой… — вырвалось само по себе. — Мой Тони…       — Только твой, — тут же ответил тот, скользя по его телу вниз, то там, то тут обжигая поцелуем. — Только твой, хель тар масима… Денера сет Миира…       Чужие слова на чужом далёком языке слетали с губ Тони, словно пробуждая что-то в Питере, взрываясь на коже сотнями искр. Незнакомые, но такие знакомые звуки, словно слышал их не раз, словно стоит чуть чуть напрячься, — сможет ответить. А то и напеть, как звенят в бескрайнем космосе мириады ярких звёзд.        Но Питер не мог. Не умел, только слепо хватался за Тони, умоляя его не останавливаться. Не отпускать. Желательно — никогда.       — Таркэхи сан лима, Денера… — голос Тони был таким умоляющим, таким болезненно-печальным, что сердце разрывалось. Словно в Питере он видел единственную свою надежду и спасение.       И он вдруг понял. Дёрнул Тони вверх, заглянул в темные, горящие глаза и, тщательно выговаривая незнакомо-знакомые звуки, повторил:       — Таркэхи… сан… лима, — словно запечатывая клятву.       Выражение глаз Тони изменилось. Сначала в них мелькнул шок, недоверие, боль, сменившиеся робкой радостью и бесконечной нежностью. Питер понял, что все выговорил верно.       — Ты даже не представляешь, что сказал, Питер, — Тони нежно поцеловал его в висок, скользнув губами к левому уху, — какую власть взял и отдал.       — Может быть, я не понимаю дословно, но вполне представляю, — он выгнулся, прижимаясь бедрами к бёдрам Тони. — Не знаю как у вас, но у нас после таких слов принято заниматься сексом. Кстати, а как вы…       Договорить ему не дали зубы Тони, прикусившие мочку уха, и его хриплый голос, шепнувший:       — Я покажу.       Питер не знал, все ли на планете Тони были такими фантастическим любовникам, или это только ему так повезло, но то, что Тони творил с его телом, было невероятно. Хотя скромный опыт самого Питера ограничивался всего двумя партнёрами, даже ему было понятно, что это потрясающе. Когда тот осторожно толкнулся в него, одновременно поймав его взгляд и удерживая его своим — темным, голодным, гипнотизируя и порабощая, Питеру показалось, что Тони имеет его прямо в мозг, что он чувствует партнёра на каком-то совершенно недостижимом, невозможном уровне. Хотя почему «казалось»? Учитывая, кем был Тони — возможно, так оно и было.       И Питер утонул в нем с головой, позволяя делать с собой все, что угодно, чувствуя себя гораздо свободнее и раскрепощеннее, чем сам от себя мог ожидать, отдавая и забирая по-максимуму, подставляясь откровенно и жадно.       — Денер-ра… — прохрипел Тони, кончая, из последних сил удерживая забившегося в собственном оргазме Питера. А потом вылизал его, полубессознательного, жадно и с видимым удовольствием.       Несмотря на то, что анатомия Тони не отличалась от любого другого представителя человеческой расы, назвать их секс «обычным» не повернулся бы язык. Было тут что-то неземное, и Питер с ужасом начал понимать, что оторваться теперь от соседа сможет только наживо — оставив ему в заложниках собственное сердце.       — Что означает «Денера?» — спросил он немного позже, когда дыхание немного выровнялось, а извечное любопытство мешало погрузиться в дрёму. — Ты говорил на своем языке? Очень красиво.       — Вряд ли это достоверно можно назвать моим языком, — подумав, ответил Тони. Он по-прежнему прижимал Питера к себе, словно боясь выпустить из рук. — Человеческий речевой аппарат не способен с точностью воспроизвести его звуки. Скорее — адаптированный вариант. Денера — это наша звезда, тепло которой согревало нашу планету. Когда нашей планеты не стало, немногие выжившие пытались найти пристанище в ее свете, но безуспешно. Сомневаюсь, что когда-либо увижу Денера вновь.       Питер неосознанно накрыл руку Тони своей, безотчетно поглаживая. Только сейчас до него начал доходить ужас произошедшего. Это вам, блин, не просто город сменить — планету! Трудно было представить, как тяжело приходилось Тони. Это же все равно как… Питеру никогда не увидеть Солнца.       — Скучаешь? — Осторожно спросил он. На самом деле, в голове теснились десятки вопросов, но спросить Питеру хотелось не об этом, однако, начинать более серьезный разговор было отчего-то боязно.       — Я ее помню. Но скучать по одной из миллиардов и миллиардов звезд — не рационально. Жизнь продолжается и нужно наполнить ее новым смыслом. Только вот привычка осталась. У нас Денера была олицетворением жизни, ее именем называли только самых… дорогих особей.       Питер задохнулся. Замер, не веря своим ушам. События последних двух часов и так казались ему прекрасным сном — слишком уж отличалось поведение всегда сдержанного, замкнутого Тони от него — сегодняшнего. Он просто с радостью принимал все, что тот мог ему дать, решив особо не задавать вопросов, но раз уж тот сам начал этот разговор…       — А я… тоже дорогое?       — Нет. Не «тоже». Единственное, что имеет значение.       — Это ты мне сейчас так в любви признаешься? — нервно хохотнул Питер, приподнимаясь на локте и заглядывая в убийственно-серьезное лицо Тони.       — Нет, — снова спокойно ответил тот. — Любовь не вмещает всю степень потребности. Я не могу назвать это любовью в вашем, земном понимании. Вы часто говорите, что любите, но при этом причиняете друг другу боль, не зависите друг от друга и меняете объекты своей любви. Мы так делать не умеем. Наша лима — на весь путь под Денера.       «Ну нихрена себе» — слабо вякнул внутренний голос, и Питер завис, открыв рот. Тони тем временем, расцепил руки, осторожно выскользнул из постели и принялся деловито натягивать на себя джинсы, наспех сброшенные куда-то за кровать. Вид его обнаженной спины и поджарых ягодиц не способствовал активному мыслительному процессу, и только поэтому Питер решился на вопиющую бестактность.       — А как как же твоя прежняя «половинка»? Ну та, которая у тебя была дома? С которой у тебя тоже была любовь, разве это не в счет?       Уже брякнув это, Питер пожалел, что вообще открыл рот. Тони замер спиной к нему с футболкой в руке, а потом, так же не поворачиваясь, неторопливо ее натянул.       — Прости, — с отчаянием пробормотал Питер. — Видимо, ты прав. Мы действительно умеем делать больно тем, кто не безразличен.       Тони повернулся, но на его лице не было злости или обиды, только бесконечное беспокойство.       — Вероятно, нам стоит об этом поговорить. Не мог бы тоже… одеться? Вид тебя в постели немного… отвлекает.       Питер кивнул, поспешно натягивая одежду. Пока он убирал кровать, Тони выскользнул на кухню и загремел посудой. Когда, Питер немного привел себя в порядок и вышел на кухню, Тони не только успел вскипятить чайник, но и, сориентировавшись в чужих шкафчиках, заварить чай.       — Жаль, я не нашел ромашку. Я читал, что когда люди нервничают, предпочитают пить именно ее, — он подвинул одну из чашек в сторону Питера.       — А мы нервничаем? — осторожно присев напротив, Питер всмотрелся в непроницаемое лицо Тони. Внешне он казался спокойным, но глаза выдавали его с потрохами.       — Я — да. Ты пока нет.       — Пока? — снова уточнил Питер. Он уже привык к манере Тони выдавать информацию путано и очень дозировано.       — Пожалуй, с учётом вновь открывшихся обстоятельств, я должен пояснить тебе кое-что. Относительно нас. Только не перебивай меня и обещай не сбегать.       — Что-то мне уже не нравится начало. Но сбегать я не собираюсь, в конце-концов, это — мой дом, — Питер зажал ладони между коленями, настороженно глядя на Тони. Обычно, с таким лицом сообщают что-то очень неприятное, например то, что им пора расстаться. Хотя Питер и не питал ложных иллюзий по поводу их маленького романа, но отчего-то сейчас, сразу после великолепной близости, было особенно больно.       Тони помолчал, явно собираясь с мыслями, нерешительно поглядывая на Питера.       — Наверное, надо начать немного заранее и пояснить устройство нашего мира. Я уже рассказывал тебе, что любовь и размножение у нас — преследуют разные цели. Размножение — это процесс продолжения рода, некий особый ритуал, которого удостаиваются не все — только самый лучшие особи. Им подбирают пару Таджии в соответствии с желаемыми качествами потомства. Сила к силе, разум к разуму.       — Таджии?       — М… Что-то вроде правительства.       — То есть… Размножение у вас что-то вроде… селекции? — осторожно подбирая слова проговорил Питер, ловящий каждое слово.       — Пожалуй, да. Есть определенное сходство, — подумав, кивнул Тони. — Потомство должно быть лучшим. Сильным. В этом был смысл нашего общества. Это разумный подход, на самом деле, и если особь удостаивалась продолжения рода — в ее честь устраивали праздник. Большая удача для нее и ее лима. Потому что любовь — это свобода. Любить ты можешь кого угодно…       — А размножаться только по велению правительства, я понял, — перебил Питер. — Ты говорил, что твоя половинка — лима, — старательно выговорил он, — удостоилась такой чести, и ты был рад за нее.       — На самом деле, я сказал, что должен был быть рад. Как и все мои каар. Но я… не был. Вообще не был счастлив. Потому что я не смог смириться с тем, что моя лима уйдет на орбиту с другой особью. Потому что моя таркэхи оказалась слишком сильна, чтобы это допустить. Позже, я узнал, что такое случалось в нашем обществе всего несколько раз за жизнь планеты.       Питер сглотнул, опустил взгляд и потянулся за своей чашкой. Все было ещё хуже, чем он предполагал. Он-то, наивный, думал, что Тони всего-то пояснит ему, убогому аборигену, что собирается свалить и дальше знакомиться с новой планетой, а тот, вероятно, сводил все к тому, что сердце его занято. Раз уже пятнадцать минут пел дифирамбы своей загадочной «особи». Зачем тогда говорил красивые слова ему, Питеру? Или у них так принято? Чувствуя, как начинает болеть голова, Питер отпил немного чаю.       — Это называлось сан. Мы были неделимы, словно одно целое. Могли существовать только друг с другом и питали только друг друга. Разделять неделимое недопустимо.       — И вас не тронули? Тогда почему ты тут? Где твоя лима? — голос Питера звучал немного язвительнее, чем он того бы хотел.       — Не тронули, — медленно кивнул Тони, пристально глядя на Питера. — Но началась война, и нас раскидало в пространстве. Скорее всего, она попала на другой корабль. Долго блуждала в космосе, пока не оказалась, наконец, здесь. На Земле.       — Оу, — Питер почувствовал, как его глаза предательски увлажняются. — И ты отправляешься ее искать? Что ж — удачной дороги, и все такое. Помощь в извлечении корабля нужна?       Он резко поднялся, подхватывая свою полную чашку и резко выплеснул ее в раковину. Тони поднялся следом, но попыток приблизиться не совершал, глядя на Питера все так же настороженно и отчаянно.       — Не надо искать. Я уже нашел.