Золото и кровь

Дневник №1. Запись 6 «Во дворце теперь как-то спокойнее. Не то чтобы звуков стало меньше, просто я стал слышать тишину между фразами. Люди смотрят пристальнее, с вопросами – но задают их тише, будто боятся. Я провожу черту. И сразу вижу тех, кому это не нравится.» Утро выдалось серым, каким-то тягучим. Не то чтобы холодным, просто солнце будто забыли включить. Рафаэль не раз видел такое небо: ничего хорошего не жди, но и бояться нечего. Привычная серость. В кабинете ещё витал вчерашний запах чая и полировки. На столе – ровные стопки бумаг, как их оставил принц. Трогать нельзя. Все знали: порядок здесь – продолжение его воли. Рафаэль стоял у окна, руки за спиной. Внутренний двор внизу только просыпался. Слуги спешили по камням, кто с ящиком, кто с землёй и садовым инвентарём. В этом крыле дворца такое увидишь не часто. Он наблюдал в тишине. – Работа кипит, – тихо сказал камергер, появившись за спиной. – Как вы и хотели. Рафаэль кивнул, не поворачиваясь. – Смотри, чтобы никто не лез, – только с моего позволения. – Уже предупреждены, ваше высочество. Принц, наконец, повернулся. Спокойное лицо, даже отстранённое – он часто таким бывал. Но глаза выдавали: собранность, почти упрямство. – Что там с материалами? – спросил он. Камергер подал список. Камень, стекло, редкие металлы, магические кристаллы, держащие тепло. Дорого. Всё из личных запасов. Рафаэль быстро глянул на строки и сразу подписал. – Пусть делают быстро, – сказал он. – И без шума. – Для кого строим? – осторожно спросил старик, хотя и так ясно. Рафаэль выдержал паузу, чтобы вопрос повис в тишине. – Для гостя, – сказал он наконец. – Которому здесь должно быть… легче. Камергер поклонился и вышел. Рафаэль снова к окну. Рабочие внизу ставили металлические конструкции. Стёкла пока лежали стопкой, серые, не прозрачные. Пока не отражали свет, но будут. Где-то в глубине дворца, за каменными стенами и запертыми дверями, тот, ради кого всё это. И от мысли, что у Ша’ана будет место, где никто не сможет указывать и пялиться, становилось как-то странно, что-то вроде боли и радости вместе. Рафаэль сжал кулаки. – Это не слабость, – тихо сказал он. – Это нужно. И в первый раз за долгое время он был уверен. Утро подкралось тихо. Ша’ан подскочил до будильника – старая привычка, въевшаяся в кровь. Комната – ледяная, стерильная, вылизанная. Не его логово. Свесил ноги с кровати, упёр ладони в колени и замер, вслушиваясь во дворец. Прежде утро взрывалось гамом. Перебранки в закулисье кухни, ругань на лестничных пролётах, топот тех, кто помнил его имя, а не титул. Сейчас - звенящая тишина. Вежливая, отстранённая до жути. Привёл себя в чувство на автомате. Вода – приятная, полотенце – шёлк. Всё здесь такое: комфортное, но до боли чужое. Встретили кивком в коридоре. Раньше – озаряли улыбкой. – Доброе утро, – бросил он служанке у лестницы. – И вам, – ответила, сразу же потупив взор, будто опомнилась. Ша’ан двинулся дальше. В столовой – яблоку негде упасть, но вокруг него – вакуум. Взял поднос, примостился за крайним столом. Пахло свежим хлебом и душистым чаем, но есть не хотелось. За соседними столами шушукались – не прямо о нём, но достаточно громко, чтобы он понял: теперь он – персона нон грата. «Я исполняю приказы принца, и только». Эхом отдавалось в голове. Чётко. Просто. И как обухом по голове. Садовник вчера даже не обернулся. Жизель больше не машет рукой. Никто не позовёт помочь, не попросит задержаться, не поделится чем-то личным. Дворец будто засосал его и тут же выплюнул всё, что посчитал лишним. Вышел в сад. Солнце – тусклое, морозное, северное. Ша’ан замер у колонны, заложил руки за спину – как велели, как теперь полагается. «Я стал удобным, – подумал без тени обиды. – И чертовски одиноким». Где-то наверху сейчас Рафаэль. Человек, вокруг которого завертелась вся его жизнь: его шаги, его слова, его «да» и «нет». Ша’ан и сам не понял, благодарен он за эту защиту – или уже трясётся от страха. Расправил плечи. Наступил новый день. Эфермор терпеть не мог утро. Время, когда все слишком откровенны: лица без прикрас, слова без обиняков, и двор ещё не гудит так, чтоб заглушить мысли. Он сидел у стола в тихой галерее, куда редко кто заглядывал без зова. Ни золота, ни блеска – только тёмное дерево, высокие окна и вид во двор, где прислуга по старинке начинала свой день. Эфермор пил вино. Не потому что хотелось, а потому что мог себе позволить. — Значит, запретил, — сказал его гость, не отрываясь от бумаг. Эфермор хмыкнул. — Не запретил, а приструнил, — поправил он неспешно. — Это большая разница. — Не для этих стен. Собеседник был невидимкой: ни лика, ни имени. Тот, кого не замечают, кому можно доверять секреты. Слушает, не лезет, пока не попросят. — Ты уверен, что это надолго? — тихо спросил он. — Рафаэль обычно... загорается быстро. — Вспышки гаснут, — Эфермор крутил бокал, смотря, как вино стекает по стеклу. — А вот привычки – остаются. Он не бережёт пленника, он его делает своим. Он опустил бокал на стол. — А это уже интересно. Гость помрачнел. — Народ судачит. — Вот и славно, — кивнул Эфермор. — Пусть себе. Разговоры – это ещё не приговор. Но если их направить в нужное русло… Он замолчал, предвкушая момент. — …тогда это оружие. — Ты хочешь открыто напасть на Рафаэля? — Что ты, — Эфермор улыбнулся шире. — Я хочу, чтобы он сам зарядил ружьё. Он встал и прошёлся вдоль окна. — Пусть все видят: принц отгораживает южанина. Пусть слуги боятся к нему подойти. И каждый запрет пусть выглядит не как указ, а как блажь. Он обернулся. — А самое главное – пусть этот южанин увидит, во что он превратился. — В конарейку? — тихо спросил гость. — Хуже, — Эфермор покачал головой. — В ключ. Он снова пригубил вино. — А ключи обычно либо теряют… либо ломают. Гость кивнул. — Что прикажете? Эфермор задумался на секунду. — Пока ничего явного. — Спусти пару слухов. Лучше жалостливых, чем скандальных. — Пусть говорят, что его берегут от посторонних глаз. — Пусть сочувствуют. — И пусть гадают: от кого же? Он отпил вина. — Рафаэль не выносит, когда за него всё решают. Мы просто подтолкнём его к решению, которое обернётся против него. Внизу, во дворе, Ша’ан шёл через площадь. Эфермор смотрел ему вслед с холодным интересом. — Игра началась, — тихо сказал он. — Просто он ещё не понял, что уже в ней. В полумраке малой гостиной императрицы царил интим. Тяжёлые портьеры, чуть приспушенные, пропускали лишь узкие лучи света, которые робко касались ковра. Огонь в камине потрескивал скорее для создания атмосферы, чем для тепла, хотя уют здесь всегда был с подвохом. Императрица, без короны и прочих царских штучек, сидела за чайным столиком. Идеальная причёска и взгляд, в котором не было ни тени усталости или доброты. Напротив неё – Анастасия, одетая в скромное светлое платье, словно нарочно выбранное для дворца, но слишком продуманное, чтобы быть случайным. – Ты словно не здесь, – заметила императрица, не отрывая глаз от чашки. – Не идёт тебе это. Анастасия хмыкнула и поправила перчатку. – Скорее, очень внимательная, матушка. Императрица наконец взглянула на неё. Взгляд спокойный, изучающий. – И что же привлекло твоё внимание? – Брат, – без запинки ответила Анастасия. – Точнее, его.. привязанности. Слово повисло в воздухе, словно ядовитая капля. Императрица не спеша сделала глоток чая. – Ты говоришь о южанине. – Именно, – кивнула Анастасия. – И о том, как Рафаэль перестал замечать двор. Он видит только свою… игрушку. – Следи за словами, – холодно предупредила императрица. – Здесь стены слышат всё. – Пусть слушают, – пожала плечами Анастасия. – Двор и так только об этом и судачит. Императрица поставила чашку на стол. – Сплетни – это одно. Действия – совсем другое. Пока он просто… слишком ревностно оберегает своё. – Но он запрещает пленнику выполнять чьи-либо приказы, – наклонившись ближе, сказала Анастасия. – Даже брата. Императрица лишь приподняла бровь. Единственный признак интереса. – Вот как. – Это уже не блажь, – продолжала Анастасия. – Это заявка. Он отгораживается от всех. И делает это напоказ. Императрица задумалась. В её глазах отражался огонь из камина. – Ты боишься, – наконец произнесла она. Анастасия улыбнулась – едва заметно, почти нежно. – Я учусь. Страх – роскошь для тех, у кого нет времени ждать. Воцарилась тишина. Потом императрица встала и подошла к окну. – Эфермор тоже это заметил, – произнесла она, глядя на сад. – И он в ярости. – Ярость – его слабость, – ответила Анастасия. – Но может пригодиться. Императрица обернулась. – Предлагаешь вмешаться? – Я предлагаю… не лезть, – тихо сказала Анастасия. – Пусть брат сам роет себе могилу. Мы просто посмотрим, как он споткнётся. Императрица пристально смотрела на дочь. – Ты становишься хитрее, – заметила она. – Это похвально. Императрица усмехнулась – впервые за весь разговор. – Тогда запомни, – тихо произнесла она. – Если Рафаэль решит построить клетку… рано или поздно его спросят, кто в ней заперт на самом деле. Анастасия опустила взгляд, скрывая улыбку. – Буду наблюдать. – И докладывать, – добавила императрица. – Конечно. Огонь в камине громко треснул, он стал немым свидетелем всего. Время тянулось, слуги сновали туда-сюда. Ша'ана обошли две горничные с горами белья в корзинах – юная Джульет и видавшая виды Миранда. Видок у обеих был тот ещё. Джульет глянула на Ша'ана и тут же отвернулась, будто её кипятком ошпарили. Ша'ан притормозил. Раньше она бы улыбнулась, спросила, как дела. А может, и попросила бы помочь дотащить корзину в прачечную – он никогда не отказывал. А сейчас – будто стена между ними выросла. – Не смотри, – шепнула Миранда, не поворачиваясь. – Иди. – Но… – Джульет запнулась, – ему же вроде можно… просто… – Нельзя, – отрезала старшая. – Не нам решать. И они пошли дальше, будто Ша'ана и не было. Он застыл посреди коридора. Дворец жил своей жизнью: где-то смех, где-то посуда гремит, кто-то ворчит вполголоса. Но до него все эти звуки доносились словно издалека. Только приказы принца. Эта фраза крутилась в голове, как заезженная пластинка. Чётко. Безопасно. И всё равно от неё веяло могильным холодом. Ша'ан пошёл дальше. Слуги, которые раньше здоровались, теперь кланялись – слишком низко, слишком быстро. Некоторые делали вид, что его нет. Другие – наоборот, замечали и тут же отводили глаза. Он больше не был своим парнем. Но ещё не стал чужаком окончательно. И вот эта середина – хуже всего. Проходя мимо сада, он машинально замедлил шаг. Там копались садовники – раньше он им почти каждый день помогал. Сейчас – ноль внимания. Один пацан-подмастерье глянул на него исподтишка – с любопытством, даже с жалостью – и тут же получил пинок от старшего. – Работай, – пробурчал тот. – Не суй нос не в свои дела. Ша'ан стиснул кулаки. Вот оно что, – подумал он. Золотая клетка. Только снаружи. И пошёл дальше, сам не зная куда. И впервые с момента приказа понял: его одиночество здесь – не просто так, и не наказание вовсе. Это закономерность. И это только начало. Плутая по закоулкам, южанин всё-таки добрался до места. Наследник стоял, уткнувшись в какие-то схемы. Издалека не разглядеть, что там нарисовано, но вроде как планы на утреннюю суматоху во дворе. А там уже вовсю копошились слуги: таскали всякое, землю меряли, что-то заколачивали в промёрзшую землю, тихонько ругаясь между собой. Рафаэль будто никого не видел. Глаза приклеились к бумаге, брови нахмурены, губы сжаты в нитку. Не как принц, а как человек, который решил во что бы то ни стало довести дело до финала. Ша’ан встал поодаль. Не стал подходить сразу. Не из-за страха – просто уже в привычку вошло. Теперь каждое движение – как на весах. Каждый шаг – с оглядкой: это приказ? Просьба? Разрешено? Стоял и ждал. Рафаэль первый поднял глаза. Белые ресницы дрогнули, взгляд пробежал по двору и остановился на южанине. – Пришёл, – скорее констатировал он факт. – Вы ждали, – спокойно ответил Ша’ан. Рафаэль кивнул, свернул чертежи. – Подойди ближе. Ша’ан сделал пару шагов. Раньше он бы шёл быстрее. Раньше не думал, как это со стороны смотрится. Теперь любой взгляд будто прилипал к спине. – Видишь? – Рафаэль развернул один из листов. – Тут будет кое-что. На бумаге что-то вроде стеклянных стен, крыша под наклоном, проходы внутри. Ша’ан всмотрелся, не сразу понял, что это. – Это… – он запнулся, подбирая слово. – Оранжерея, – сказал Рафаэль. – Закрытая. С обогревом. Магические камни уже заказали. Говорил буднично, словно речь шла о складе каком-нибудь. Ша’ан медленно поднял голову. – Зачем? Рафаэль посмотрел прямо в глаза. – Просто могу себе позволить. Ответ слишком короткий, чтобы быть правдой. Но Ша’ан спорить не стал. – Слуги… – он кивнул на двор. – Это для них? – Они просто строят, – поправил Рафаэль. – Не для них. Зависла тишина. Ша’ан снова уставился на чертежи. Линии чёткие, ровные. Не просто так взбрело в голову. Всё продумано. – Люди смотрят, – тихо сказал он. – Уже поглядывают. Рафаэль усмехнулся уголком губ. – И пусть. Засунул бумаги под мышку, шагнул ближе. – Ты что-то перестал по сторонам глазеть, – заметил он. – И правильно. Но вперёд смотреть не забывай. Ша’ан кивнул. – Стараюсь. Рафаэль помолчал, потом добавил тише: – Привыкай. Скоро тут всё… по-другому будет. Ша’ан не стал спрашивать, как именно. Он и так кожей чувствовал: дворец, который и так был не самым дружелюбным местом, теперь будто выдохся. И всё, что ещё имело какой-то вес, странным образом крутилось вокруг одного человека с чертежами. Он молча ждал, пока Рафаэль снова не ушёл в свои расчёты. И впервые за долгое время Ша’ан подумал, что одиночество бывает не кричащим, а стеклянным – прозрачным, холодным и очень дорогим. К вечеру во дворе стало тихо. Шаги в коридорах почти не слышно, голоса затихли, и даже факелы горели спокойнее, словно экономили огонь. Рафаэль оставил чертежи – ровные листы бумаги легли на стол под бронзовым прессом. На бумаге все готово, в отличие от людей. Он пошел в свои покои, не звал слуг. Дверь за ним закрылась, отрезав двор со всеми его взглядами и шепотками. В спальне темно, лишь свечи около кровати и полоска луны от окна к ковру. Рафаэль снял мундир, медленно, будто каждый шнурок нужно отвязать с особым трудом. Одежда легла на кресло, меч – на стол, перчатки – рядом. В комнате только он и тишина, тяжёлая и честная. Он сел на кровать, провел рукой по покрывалу и замер, будто слушает свое дыхание. За стенами дворец жил, а тут, в этих нескольких шагах, всё сводится к одному: к пустому месту рядом и к мысли, от которой не убежать. Рафаэль погасил одну свечу. Потом другую. Стало темно, но спокойно. И вообще первый раз за день он позволил себе не быть принцем, не командовать, не решать. Просто остался один с ночью и тем, что он начал менять, даже про это не говоря. Во мраке комнаты он просто завалился на свои перины и уставился в потолок, мысли о прошедшем дне густым пологом застелили всё пространство разума. —Он был рад или я решу себя фантазиями? -Глупая привычка говорить мысли вслух и анализировать попутно с этим- Возможно это плохая идея? Или Я не так её приподнес.. эта фраза “Просто могу себе позволить.” О Аврора неужели я так глуп.. стоит позже помягче объясниться.