Золото и кровь

Дневник №1. Запись 8 «Сегодня до меня дошло: этот дворец просто натягивает улыбку. Слишком уж всё складно, все друг с другом милы – аж приторно. Эта приторность, будто мёд, липнет к коже и не даёт покоя. Один лорд сказал, что у меня «глаза светлые», а потом тихо добавил: «Береги их. Тут любят гасить свет». Приходится улыбаться вместе со всеми – иначе тут нельзя. Судя по лицам, все просто счастливы. Но страх так и витает в воздухе: под коврами, в стенах, слышен в каждом шёпоте. Я его прямо кожей чувствую.» В зале было светло так, словно темноты тут и не видывали. Золотой блеск свечей плясал в зеркалах, множась и ослепляя. Музыка текла плавно, словно тягучее вино — мягкое, обманчиво сладкое. Дамы выстроились вдоль стен, словно живая изгородь. Шелест платьев напоминал перешептывание секретов. Взгляды ловили друг друга, пробегали по плечам, задерживались на руках, губах, кольцах. Фразы обрывались на полуслове — остальное и так всем понятно. — Вы видели, как Его Высочество смотрел сегодня? — Ещё бы… но не на ту, на кого нужно. — Значит, сплетни не врут. — В этом дворце дыма без огня не бывает. Они улыбались, поправляли веера, делали крошечные глотки шампанского. И каждая понимала: сейчас решается чья-то жизнь. Мужчины держались иначе – у колонн, около столов с вином. Смех у них был тихий, но острый. Не весёлый, а оценивающий. — Принц меняется. — Да все принцы меняются, когда им чужое кажется слаще. — Восточный пленник, — бросил кто-то. — Уже не совсем, — ответили ему. — А что же? — Забава. Имя Ша’ана прозвучало почти случайно, но казалось, весь зал вздрогнул. Кто-то из дам обернулся. Кто-то слишком пристально посмотрел на Рафаэля. Кто-то улыбнулся, как улыбаются, завидев чужую слабость. Рафаэль стоял у окна, в сиянии огней и зеркал, и чувствовал, как под шелком платьев и смехом зреет недоброе. Сегодня имя Ша’ана перестало быть тихим. Сегодня оно стало картой в игре. Бал продолжался. Музыка заполняла зал, люди кружились в танце, как вино в бокале. Смех то и дело вспыхивал и тут же гас, голоса переплетались, шлейфы платьев рисовали на мраморе неповторимые узоры. Где-то слишком громко звякнули бокалы. Кто-то вдруг сбился с шага. Дворец видел всё. Пары менялись местами. Улыбки оставались. Запах хвои, свечей и духов смешивался с зимним холодом, который проникал в зал с каждым открытием высоких дверей. Зима напоминала о себе, словно королева, наблюдающая из тени. И вот, среди этого блеска и шума, взгляд сам собой натыкается на другую фигуру. Анастасия. Она стояла в стороне, у дальней колонны, где свет был мягче, а зеркала не такими строгими. Ещё совсем юная – почти ребёнок, но уже не девочка. Тёмные волосы уложены как-то уж слишком тщательно, будто фрейлины пытались добавить ей возраста. Нежно-голубое платье, более пышнее, чем у остальных. Она смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами, словно видела живую картину. Её взгляд был слишком пристальным. Казалось, зал не просто смотрят, а сканируют насквозь. Она подмечала, кто с кем засиделся в разговоре, кто смеётся слишком навязчиво, кто избегает встреч взглядами. Кто сегодня в ударе, а кто уже теряет хватку. Она стояла у колонны не из скромности – оттуда открывался лучший вид на всё происходящее. Когда Рафаэль наконец поймал её взгляд, он понял: она видит гораздо больше, чем ему хотелось бы. Анастасия улыбнулась, но это была не робкая улыбка младшей сестры, а усмешка игрока, который раскусил правила игры. Увидев, как главный шахматист спешно покидает зал, Анастасия последовала за ним. Она шла не торопясь, стараясь не привлекать внимания, но и не отставать, чтобы не потерять его в лабиринтах коридоров. Рафаэль застыл возле недоделанной оранжереи. Отсутствующие стекла пропускали зимний холод. Мороз словно прикасался к его лицу, напоминая о чем-то. Белые локоны падали на плечи, когда он обернулся. В его глазах читалось недовольство. Он был закрыт. Насторожен. — Пришла позлорадствовать? - сухо бросил он, не церемонясь. Анастасия улыбнулась нежно, почти ласково, но в ее улыбке не было и следа детской наивности. — Что ты, дорогой брат. Скорее, узнать, как себя чувствует человек, о котором сегодня судачит весь двор. Она подошла ближе, соблюдая дистанцию. — Ты ушел слишком внезапно. Это всегда порождает вопросы. А вопросы в нашем доме - опасная штука. Рафаэль отвел взгляд на стеклянные арки. — Тебе-то что с того? Анастасия наклонила голову, рассматривая его, словно диковинную фигуру на шахматной доске. — Напрямую касается. Если король теряет контроль над наследником - это меняет всё. А я не терплю, когда игра идет без моего участия. Тишина, пропитанная морозом, повисла между ними. — Имя Ша’ана сегодня упоминалось слишком часто, - тихо добавила она, - и в ином ключе. Рафаэль резко взглянул на нее. Анастасия улыбнулась шире. — Вот видишь, мы уже начали беседу. – Не хочу с тобой разговаривать, – отрезал Рафаэль.– Тем более о моем. Анастасия и глазом не повела. – Ого, как грубо, – тихонько посмеялась она. – Раньше ты был вежливее. Она подошла ближе, и мороз тут же задел край ее платья. – Слушай, братец... – её голос стал тише, почти нежным, – когда твое там кое-что меняет во дворце, это уже не только твое дело. Рафаэль сжал зубы. – Ты не понимаешь. – Да, я все вижу, – спокойно ответила Анастасия. – Вижу, как на тебя сегодня смотрели. Как говорили шепотом. Как его имя повторяли. Она немного наклонила голову, разглядывая его лицо. – Ты же не собираешься долго его прятать, правда? В тишине звенел мороз. Оранжерея смотрела на них темными окнами. – Это не твоя игра, – пробормотал Рафаэль. Анастасия улыбнулась – той самой улыбкой, которой улыбаются те, кто уже в игре. – В этом доме все игры в итоге становятся моими. Морозный воздух теплицы медленно сменялся тяжёлым, тёплым дыханием дворца. Свет свечей плясал тенями в бесконечных коридорах, а мраморный пол вторил музыке из зала. Шёпот, смех и звон бокалов затихали, оставляя лишь тихое эхо. Тяжёлые драпировки шелестели вдоль коридоров, а двери в комнаты прятались за колоннами, словно ждали тех, кто ищет тишины. Мир замедлялся, унося шум приёма, пока свет падал на кровати и простые зеркала в спальнях, где тени играли с мягким светом ламп. В игре света ламп лицо старшего принца особенно выделялось, Эфермор сидел за чайным столиком, напротив него императрица а на столе шахматы. На шахматной доске скромная пешка тихонько продвигается вперед. Маленькая, незаметная, но у неё есть чёткая цель. Каждый её шаг – часть большой игры, спланированной давным-давно. Она двигается, обходя фигуры и препятствия. И пусть рискует, но не сдаётся. Другие смотрят на неё свысока, а она просто идёт к своей цели. И вот, она добралась до края доски. И тут – превращается в ферзя. — Как здоровье императора, матушка? — спокойно спрашивает принц, не отрывая взгляда от доски. — Скоро всё будет хорошо, сынок, — с нежной сладостью отвечает императрица. — Рад это слышать. После этих слов они продолжают играть в тишине. И каждый ход, словно тихий удар сердца. Закончив игру, принц и императрица попрощались. Как только мать ушла, Эфермор послал за своим самым преданным помощником. — Вы звали, ваше высочество? – произнес вошедший старик. — Присаживайся, – ответил принц, отодвигая стул. Советник молча прошел и сел. Принц кивнул и налил чай в чашки. — Как ваше самочувствие, учитель? – мягко спросил Эфермор, устраиваясь напротив. — Всё хорошо, спасибо, ваше высочество, – ответил советник, слегка помедлил, – Но вы же не просто так меня позвали. Принц усмехнулся и отпил чай. — Вы всегда видите меня насквозь, учитель, – он сделал еще глоток. – У меня к вам просьба, как к самому верному человеку. — Не тяните, господин, – сказал советник, беря чашку. — Как я ценю вашу собранность, – принц поставил чашку на стол. – Я хочу, чтобы по городу пошли слухи о… ну, скажем, моей чрезмерной близости к южанину, о его плохом влиянии. Советник и бровью не повел. Только чашку в руках чуть повернул, будто прикидывал что-то. — Просто сплетни? — спросил он спокойно. — Или почву готовим? Принц ответил: — Между ними нет разницы, сначала слухи, а там и общественное мнение подоспеет, если правильно подтолкнуть. Затем откинулся на спинку кресла, руки сложил замком. — Южанин – отличный козел отпущения. Кровь не наша, обычаи другие, вольности всякие… Стоит только напомнить. Дальше народ сам додумает. Советник покивал: — Важно, чтоб это не от вас шло. А то сразу заподозрят неладное. Эфермор согласился: — Конечно. Пусть это будут шепотки в гостиных, переглядки во дворце, неловкие паузы. Никто не должен меня обвинить. Просто сомнения. Помолчал немного и добавил: — Сомнение ломает куда лучше кувалды. — А кто у нас цель? – уточнил советник. – Имя называть будем? Принц усмехнулся: — Не сейчас. Пока хватит намеков. Сначала тень, потом силуэт. Советник сделал глоток чая: — Тогда мне нужны люди, которые умеют слушать и повторять. Особое внимание – на тех, кому доверяют. — Будет сделано, – сразу ответил Эфермор. – Только аккуратнее. Мне не нужен шум. Просто постоянное такое… недоверие. Советник опустил чашку на стол и встал: — Все будет, как вы сказали, ваше высочество. Принц кивнул, будто так и надо: — Как всегда, учитель. Без лишних вопросов. В покоях Эфермора воцарилась тишина. Дверь за советником закрылась тихо, и чай на столе начал остывать. В другом конце дворца ночь ощущалась совсем по-другому. В спальне наследника престола царил полумрак. Плотные шторы на окнах пропускали лишь тонкую полоску лунного света, скользившую по каменному полу. Огарок свечи возле кровати отбрасывал причудливые тени на стены. Принц сидел на кровати, одетый, камзол расстёгнут. Рядом лежали перчатки, брошенные машинально, как после приема. У окна стоял смуглый парень, отвернувшись от принца к ночной мгле за стеклом. За окном разыгрывалась метель, пока не очень сильная, но уже ясно было – хорошей погоды в ближайшие дни не видать. Тишина затянулась. – Что-то ты сегодня тих, – сказал принц, не поднимая головы. Парень молчал. – При дворе это качество ценят, – ответил он после паузы ровным тоном. Принц усмехнулся. – Не все, – сказал он. – Кому-то нравится, когда их слушают. – А кому-то – когда за них говорят другие, – ответил парень. Ветер за окном усилился. Снег бил в стекла. Принц встал и подошел к окну, но близко не подошел. Между ними и так хватало невидимых границ. – Во дворце что-то зреет, – сказал он. – И ты это чуешь. Парень повернулся. Лунный свет осветил его лицо, подчеркнув скулы. – Да, – сказал он. – Обычно так и бывает. Сначала меняется воздух. – Ты останешься? – спросил принц. Парень помолчал. – Не все зависит от меня, – наконец ответил он, глядя в окно. – Как и многое другое здесь. Принц посмотрел ему в спину и отвернулся. – Буря будет долгой, – сказал он. – И во дворце, и за его стенами. – Бури всегда затягиваются, – тихо ответил парень. – Особенно когда их ждут. Свеча погасла, погрузив комнату во тьму. И никто не сделал шага навстречу. Когда свеча погасла, спальня кронпринца погрузилась в полную темноту. Метель за окнами усилилась, её вой глухо пробивался сквозь тяжёлые стены дворца. Ша’ан всё ещё стоял у окна, неподвижный, как тень, в то время как Рафаэль остался в глубине комнаты, отделённый от него не расстоянием — решением. Ни шагов, ни слов больше не последовало. Всё, что могло быть сказано вслух, уже стало опасным. Позже, когда ночь окончательно утвердилась во дворце, Рафаэль зажёг одну-единственную свечу. Он не стал раздвигать шторы. Свету здесь было не место. Он сел за стол, открыл дневник и взял перо. Через несколько мгновений бумага приняла на себя первую строку — ровную, выверенную, как приказ: «Если мир решил его отнять — я вырву мир с корнем.»