Золото и кровь

Дневник №1. Запись 13 «Последние несколько недель идёт дождь, предчувствие нехорошее, маки из оранжереи перестали пропадать и Ша”ан не знает куда они пропадали, в воздухе стоит запах смерти.» В старом зале, где тишина почти физическая, один стол накрыт для ужина. Белая скатерть будто светится под люстрой, отбрасывая блики на тарелки и бокалы. Вокруг – высокие стулья с резными спинками. Тёмные стены комнаты уходят в полумрак. Старые часы над камином застыли, будто время здесь идёт по-другому – медленно, неспешно, боясь нарушить тишину. Прямо под люстрой, во главе стола, сидит императрица. Мадам Лоренси, с тяжестью на сердце, смотрит на своих детей и на Рафаэля, который чувствует себя чужим. Его место занял старший сын, Эфермор, гордо восседая по правую руку от матери, а по левую расположилась Анастасия, младшая дочь, тоже довольная новым положением. – Должна же быть причина для этого ужина, мадам? – Рафаэль говорит с раздражением и настороженностью. Его отца за столом нет, а на его месте расположилась змееподобная мачеха, от чего принца выворачивает изнутри. – А разве нужен повод для семейного ужина, дорогой брат? – на вопрос к императрице отвечает старший принц, прежде чем она сама успевает что-то сказать. В его голосе, хоть и мягком, чувствуется сталь. Он медленно водит пальцем по краю бокала, и звон хрусталя режет тишину. Анастасия смотрит на салфетку, пряча улыбку, полную ликования. Она чувствует перемены и принимает их как должное. Императрица молчит. Свет падает на её лицо, подчёркивая усталость и тень сомнения, которую она не может скрыть. В тишине – признание: всё уже не будет как раньше. Рафаэль незаметно сжимает кулаки. В этом зале, где раньше звучал голос отца, теперь царит чужая власть. После обмена колкостями в зале повисла тишина, давящая и напряжённая, как натянутая струна. Только приглушённый звон посуды её нарушал: тихо звенело серебро о фарфор, шуршала ткань, изредка стучал нож о тарелку. В этой тишине любой звук казался громким и неуместным. Все опустили глаза. Эфермор ел не спеша, как будто всё это его не касается. Анастасия притворялась, что увлечена ужином, но дрожащие губы выдавали её переживания. Рафаэль почти не ел, лишь крутил вилку в руках, сдерживаясь, чтобы не разрушить этот хрупкий мир. Императрица замерла. Свет люстры падал на её сложенные руки, выдавая дрожь пальцев. Она прислушивалась не к звукам, а к тишине, в которой рождаются решения. Наконец она подняла взгляд. — Полагаю, — произнесла она негромко, но так, что каждый звук её голоса прозвенел в воздухе, — нам всем есть что обсудить. Даже каминные часы будто вспомнили про время. Головы подняли все присутствующие за столом и раньше всех это сделал средний, наследный принц, он ждал этого момента с самого начала этой мерзкой ему трапезы сдерживаясь чтобы не сбежать к Ша”ану в оранжерею как можно скорее. -Я действительно собрала всю не просто так, -она намеренно тянула, вглядывалась в реакцию, особенно остро рассматривала Рафаэля- Я должна сообщить с тяжестью на сердце и скорбью в душе.. — её пальцы вцепились в стол, словно ей нужно было за что-то держаться, чтобы сказать это, — с этого дня у нас начинается совсем другая жизнь. Тишина прям давила, будто сейчас колокол ударит. Рафаэль аж подскочил. Сначала не поверил, а потом прищурился. Он сразу понял: с таким лицом хороших новостей не приносят. Эфермор как-то сразу выпрямился, как будто это ему одному сказали. Анастасия замерла. Императрица помолчала всего ничего, но всем успело стать не по себе. — Рафаэль твой родной батюшка… утром лекарь принес не добрые известия Сказала — как будто пеплом посыпала. Все молчали. Даже Рафаэль, хотя его уже распирало от вопросов, не мог ничего выдавить из себя. Злость с ужасом будто в горле застряли. — Ныне империи нужна крепкая рука, — продолжила она, и тут в голосе сталь появилась, — обязанности главы семьи и правителя переходят к наследному принцу. Рафаэль заскрипел стулом. — я не верю, — тихо сказал Рафаэль, но каждое слово как нож. — он не мог.. Императрица впервые отвела глаза. Этого хватило. Сомнения, висевшие в воздухе, как туман, вдруг стали ощутимы, словно дым после пожара. Рафаэль резко встал из-за стола. Стул противно заскрипел по полу, сломав стройность, которую все так старались сохранить. – Врёте… или вас обманули, – выдавил он, и в голосе слышалось не хамство, а отчаянная мольба, чтобы мир не рухнул. – Отец бы нас не бросил. Меня бы не бросил. Эфермор посмотрел на него – спокойно, тяжело, уже не как брат. В глазах не было радости, только понимание того, что должно случиться. – Империя не ждёт, – тихо сказал он. – И мы тоже. – Мы? – Рафаэль кисло усмехнулся. – Ты говоришь мы, сидя на моём месте. Анастасия вздрогнула, но взгляд не подняла. Пальцы так сильно сжали салфетку, что она стала похожа на комок бумаги. В её поведении впервые появилась тревога – маленькая трещинка в её уверенности. Императрица медленно поднялась. Она больше не выглядела уставшей – просто очень старой. – Довольно, – сказала она. И в этом тихом слове было больше власти, чем в крике. – Сегодня мы ничего не решим. Но правду знать вы должны. Она посмотрела на Рафаэля – не как на проблему, не как на врага, а как на сына, с которым прощается. – Твой отец умер, – наконец сказала она. – нет больше Фереса де Клёш! Слова повисли в воздухе, словно гири. – Болезнь лишила его жизни. Лекарь осматривает причину гибели. Теперь стало понятно, почему часы молчат: время в этом доме замерло – в тот день, когда император перестал быть собой. Рафаэль закрыл глаза. Ему вдруг вспомнилось, как он ребёнком бегал по этим комнатам на голос отца. Но сейчас голос молчал. Когда он открыл глаза, злости уже не было – только ледяное спокойствие. И ужин, приготовленный для семьи, превратился в поминки по прошлой жизни. Неделя пронеслась как в бреду. Во дворце дни тянулись одинаково – уныло и серо. Рафаэль почти не вылезал из своих комнат, сторонясь коридоров, где перешептывались о новостях, и залов пустых и холодных. Его мир скукожился до тяжелых штор, холодного камина и неотвеченных писем. Оранжерея встретила его влажным теплом и запахом земли – живым, настоящим, совсем не таким, как холод во дворце. Сквозь стеклянный потолок пробивался мягкий свет, приглушенный листвой. Ветки тянулись вверх, переплетаясь, будто оберегали это место от всего на свете. Тут время текло по-другому, не так, как везде. Рафаэль замер у тропинки среди цветущих кустов. Красные лепестки, мокрые от влаги, склонялись к камням, будто тоже устали от красоты. Он провел рукой по листьям, и пальцы задрожали. Слишком уж всё было живое. – Ты все-таки пришел, – тихо сказал кто-то. Шаан вышел из тени, словно он и был частью сада. Смуглая кожа, еще хранящая южный загар, резко выделялась на фоне бледности Рафаэля. В его движениях не было ни рабской покорности, ни осторожности, присущей придворным, – только уверенность человека, который пережил потери и научился жить дальше. Он ничего не спрашивал, он и так видел ответ. Рафаэль попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Он просто закрыл лицо руками – поступок, немыслимый для принца, но понятный для обычного человека. Шаан медленно подошел, давая ему шанс отстраниться. Но Рафаэль не двинулся с места. Теплые пальцы коснулись его руки, как бы спрашивая: Можно? И, не встретив отпора, Шаан просто прижал его к себе. Ни обещаний, ни пафосных слов. Только ровное, живое дыхание рядом. – Ты еще здесь, – прошептал Шаан. – Значит, не все потеряно. Рафаэль уткнулся лбом в его плечо. Впервые за неделю он позволил себе не быть ни наследником, ни сыном, ни пешкой в чьей-то игре. Просто быть сломленным. И не одному. В самую глушь оранжереи, где стекло переплелось с ветвями, а свет играл мягкими бликами, росли маки – алые, нежные, словно неземные в своей красоте. Казалось, от малейшего ветерка их лепестки трепетали, как живые огоньки среди зелени. Тут Шаан остановил его. Рафаэль больше не спорил – ни с шагами, ни с молчанием, ни с самим собой. Он просто сел на невысокий каменный бордюр у клумбы, где маки склонились так низко, что их лепестки слегка касались его рукава, оставляя еле заметный след пыльцы. Шаан присел рядом, не торопясь, чтобы не спугнуть это мимолетное состояние – хрупкий покой, который приходит не назло боли, а вместе с ней. Он осторожно коснулся волос Рафаэля. Пальцы медленно провели по виску, по скуле, будто заново узнавая его, не как принца, а как обычного человека, которому можно быть слабым. – Тише, – прошептал он, хотя Рафаэль молчал. – Здесь никто не ждёт от тебя силы. Лёгкий ветерок колыхнул стеклянные рамы под потолком. Маки затрепетали, и лепесток, сорвавшись, упал на колени принца – яркое пятно на темной ткани. Рафаэль долго смотрел на него, словно впервые видел этот цвет. Шаан накрыл его ладонь своей. Тепло его кожи было живым, настоящим, не как холодные прикосновения придворных. Он нежно провёл большим пальцем по костяшкам его пальцев, убирая то невидимое напряжение, которое Рафаэль копил всю неделю. – Дыши, – тихо сказал он. – Просто дыши. Рафаэль сделал глубокий, прерывистый вдох – и впервые за долгое время воздух не обжёг его грудь. Он придвинулся ближе и коснулся лбом плеча Шаана. Тот не обнял его крепко – просто поддержал, бережно, как держат птицу, которая доверилась рукам. Вокруг них маки тихо покачивались, словно сад принял их молчание и сделал его частью своего спокойствия. И в этом алом кругу, в окружении хрупких лепестков и тёплого дыхания, боль не ушла совсем – но больше не давила так сильно. Сладкий запах маковых цветов и ласка любимого успокаивали и дарили надежду на свет в будущем, где-то далеко после скорби. Однако это будущее такое же эфемерное как и оазис посреди пустыни, под вечер в оранжерею ворвалась стража, мужчины в тяжелых доспехах с мечами наперевес нарушили покой, во главе стражи выступил Эфермор, гордый и надменный. В оранжерее эхо шагов гулко отдавалось от стекла. Камень брякнул под ногой, и тишина вмиг улетучилась. Рафаэль сразу не обернулся – он скорее почувствовал, что кто-то рядом. Присутствие чужого всегда меняет атмосферу, воздух становится тяжелым, словно перед грозой. Шаан понял это тоже. Он чуть крепче сжал руку Рафаэля, но не отпустил. Эфермор остановился в паре шагов. Свет сквозь стекло падал полосами на его лицо, делая его черты резкими, незнакомыми. Перед ним стоял не брат, а правитель. Стража окружила их полукольцом. Мечи не достали, но наготове. Слишком много стали для простого разговора. Все молчали. Лишь маки тихо шевелились. – Я знал, что найду тебя здесь, – сказал наконец Эфермор. Голос ровный, слишком ровный. Рафаэль медленно поднялся. Внутри что-то щелкнуло, будто сломался последний якорь, связывающий его с прошлой жизнью. – И ты притащил армию, чтобы сказать мне это? – тихо спросил он. Эфермор шагнул ближе. – Я привёл стражу, чтобы избавится от предателя. Как диагноз. Без эмоций. Чётко и по делу. Рафаэль чуть подвинулся вперед, прикрывая собой южанина. Инстинктивно. Эфермор заметил это. В его взгляде на мгновение промелькнула тень. – Отойди, – сказал он принцу. Не приказ, а предупреждение. Рафаэль не шелохнулся. – Нет, – спокойно ответил он. Тишина превратилась в вату. Один из стражников заерзал. Металл тихонько скрипнул. Этот звук прорезал тишину. Рафаэль ощутил внутри странный подъём. Ни злости, ни страха. Просто ясность. Он положил руку на плечо Шаана. – Всё нормально, – тихо сказал он. Это не правда, но так надо. Он взглянул прямо в глаза Эфермору. – Чего ты добиваешься? Эфермор помедлил, словно взвешивая слова. – Безопасности для империи, – ответил он, – и для тебя заодно. Рафаэль усмехнулся. Сухо. – Странный выбор, как по мне. Эфермор кивнул стражникам. Те шагнули вперёд. Мечи всё ещё в ножнах, но руки на эфесах. – До конца траура, – сказал Эфермор, – он будет под охраной в северном крыле дворца. Вот оно что. Не просьба, а приказ. Плен. Рафаэль медленно вздохнул. Запах маков стал приторным, как дурной сон. – То есть, под арестом, – сказал он. – Под защитой,– поправил Эфермор. И что-то изменилось в его взгляде. Он мельком посмотрел на Рафаэля. На секунду в его глазах проскользнула тень. Неуверенность? Боль? Воспоминание? Слишком быстро, чтобы понять. Но Рафаэль успел заметить. И догадаться. Это ещё не конец. Игра только начинается. Шаан шагнул ближе, почти касаясь плечом. Он наклонился так, что их лбы почти соприкоснулись. – Я всё решу, – прошептал он. Не обещание. Клятва. Стражники подошли ближе. Один осторожно коснулся его локтя, словно извиняясь. Шаан не стал сопротивляться. Когда его уводили от маков, лепестки затрепетали от дуновения ветерка. Один из них сорвался и упал на землю. Красный. Зловещий, как кровь. Стража не стала спорить. Приказ был коротким, обычным. Два солдата двинулись к Шаану сразу, будто тренировались. Наручники защёлкнулись – чётко и без вариантов, как приговор. Рафаэль дёрнулся. – Нет! Всего одно слово, а сколько в нём паники! Шаан даже не думал спорить. Он просто посмотрел на Рафаэля. В глазах – что-то странное… Не страх. Не вина. Жаль. – Всё нормально, – тихо сказал он. – Слышишь? Всё нормально. Враньё. Оба знали. Эфермор молчал. Лицо – камень, но пальцы за спиной сжаты до боли. – Увести его, – сказал он. Стража повернула Шаана и потащила из оранжереи. Шаги затихли в тишине дворца. Рафаэль замер среди маков, как будто душу вынули. Северное крыло почти заброшено. Там воняло холодом, пылью и сыростью – временем, которое не идёт, а просто копится. Коридоры узкие, окна – мутные. Ветер гуляет, выдувает тепло. Камера в самом конце. Дверь железная, ржавая. Маленькое окно под потолком, оттуда льётся бледный свет, серый. Внутри почти ничего нет. Пол каменный. Стены каменные. Прибитая к стене лавка. Тонкое одеяло, сырое. Кувшин с водой. Миска. Холодно даже днём. Ночью будет жутко. Дверь захлопнулась. Звук эхом разнёсся по камере. Шаан остался один. Он потёр запястья, там, где были кандалы. Кожа красная, но ему всё равно. Сел на лавку. И только тогда выдохнул. Тут тихо по-другому, не как в оранжерее. Пусто. Словно это место привыкло к людскому отчаянию. Шаан опустил голову, обхватил её руками. Вспомнил Рафаэля среди маков. Губы дрогнули. – Прости, – прошептал он в холод. Он знал, что это только начало. А в это время в гостиной императора горел камин. Тепло, светло от свечей и огня. Шторы закрыты, вечер не видно. На стенах портреты – лица предков следят за всем. Императрица сидит в кресле. Устала, но держится. Пальцы вцепились в подлокотники, будто боится упасть. Эфермор у стола, там лежат бумаги врача и пузырьки. Рафаэль у окна. Спиной к ним. – Объясни, – тихо попросил он. – По порядку. Эфермор посмотрел на мать. Она кивнула. – В крови отца – яд, редкий, южный, – начал он. – Его почти не достать. Его нашли в оранжерее на растениях… и на одежде Шаана. Рафаэль не обернулся. В камине затрещало. – Всё можно подстроить, – сказал он. – Можно, – спокойно ответил Эфермор. – Поэтому его сразу не убили. Это слово тяжело повисло в воздухе. Императрица прикрыла глаза. – Рафаэль, – мягко сказала она. – Мы должны рассмотреть все варианты. Он резко повернулся. – Он не мог, он добрее и светлее всего севера! – Люди меняются, – тихо ответила она. – Или… оказываются не теми, кем мы думали. Тишина. Эфермор взял со стола пузырёк с тёмной, густой жидкостью. – Вот это нашли у него, – сказал он. Рафаэль смотрел на пузырёк долго. Слишком долго. И впервые в глазах – страх. Не за себя. За правду. Потому что, если Шаан виноват… Тогда рушится всё. Весь мир, в котором Рафаэль позволил себе любить.