Золото и кровь

Дневник №1. Запись 14 «Придворный лекарь сегодня принесет мне заключение, я не могу поверить что Шаан виноват, он просто не мог со мной так поступить. Он знал что отец единственный кто у меня остался. После этого грядет казнь.» Метель взбесилась над империей с самого утра. Северный ветер выл, будто древний злой дух, которому нет покоя. Снег бил в окна, забивался во все дыры, прятал мир за стенами дворца. Кронпринц сидел на подоконнике. Ему было всё равно на холод, который шёл от камня. Он смотрел в белую муть за окном. Только яркое пятно вдруг прорезало снежную бурю – тёплый свет из оранжереи. Рафаэль криво усмехнулся. Эту оранжерею он сделал для любимого. Сам наполнил её светом, цветами с юга, жизнью. А теперь тот, для кого он старался, сидит в темнице и ждёт смерти. В тюремных коридорах воняло сыростью и камнем. Холод лез сквозь щели, а метель выла, как бесконечный крик. Под этот крик Шаан сидел на полу. Он не плакал, не бился в истерике, не ругал судьбу. Он был спокоен, будто смирился с тем, что будет, ещё тогда, когда взял Рафаэля за руку. — Жаль только… — тихо сказал южанин то ли ветру, то ли себе. — Мало нам дали времени. Он смотрел в щель в стене. Там, сквозь метель, виднелся оранжевый свет его оранжереи. Его сада. Его счастья. Он усмехнулся и уже хотел опустить голову, как вдруг услышал голос: — Твоя мать бы этого не оценила, дружок. Из темноты вышла пожилая женщина. Одета она была по-южному, хоть и стоял холод. Каштановые волосы волнами спадали на спину, руки упёрты в бока. — Тётя? — Шаан даже не встал. Да и цепь не дала бы. — Что ты тут делаешь? — Пришла к тебе, милый. — Она развела руки, будто хотела обнять. — Пойдём? Шаан поднял голову и посмотрел ей в лицо. В её чертах ещё можно было увидеть южное солнце. Тепло. Дом. Он опустил глаза. — Я останусь. Если я сбегу… Рафаэль потеряет в меня веру. И в свой мир. — Он говорил ровно, но пальцы теребили кожу на руках. — Прости, тётя. Сегодня в нашей семье станет на одного меньше. Женщина вздохнула и присела перед ним на корточки, чтобы смотреть в глаза. — Я понимаю, милый. — Она дотронулась до его щеки. — Чего ты хочешь напоследок? Шаан вздрогнул. В его глазах мелькнула детская надежда. Он замялся, прикусил губу, и всё же сказал: — Пожалуйста… присмотри за ним. Рафаэль не должен умереть. Он замолчал, сжал руки. Ему было тяжело говорить. — Говори, милый, — тихо сказала Шахиимури, гладя его по щеке. — Не держи в себе. И тут у него потекли слёзы. Не рыдания, а тихая боль. — Отмой моё имя, — он выдохнул. — Я не хочу… чтобы он меня возненавидел. Шахиимури выдохнула и еле заметно кивнула. — Что ж… мира империи. Ни тени покорности, ни дрожи страха – лишь усталая покорность. Она поднялась, кинула еще один взгляд на племянника, будто хотела запечатлеть его силуэт на фоне камня и цепей, и ступила в пролом стены. Буран подхватил её сразу, поглотил в своей снежной ярости. К обеду тишину покоев кронпринца прорезал приглушенный стук. Рафаэль оторвался от окна с трудом. Казалось, он врос в стекло за эти часы, прилип к мутному горизонту и упрямому свету оранжереи. Он распахнул дверь. — Мира империи, ваше высочество. Вошёл старик в темном плаще. Дворцовый лекарь. Двигался он плавно, сухо, словно страницы старинной книги. — К сути, прошу, — устало пробормотал Рафаэль, потирая переносицу. В висках стучало. — Как прикажете. Старик поправил очки, развернул свиток и, не поднимая взгляда, заговорил: — Отчёт о смерти его императорского величества. Тело осмотрено в присутствии совета и двух свидетелей. Никаких следов насилия не нашли. Но есть чёткие изменения в слизистых оболочках и дыхательных путях. Он перевёл дух. — Лёгкие императора были забиты густой слизью, отёкшие, сосуды расширены, видны следы долгого раздражения. В его покоях нашли курительные смеси и лампы с остатками сухих лепестков опиумного мака. Рафаэль медленно поднял глаза. — Дальше. — При сгорании опиумный мак выделяет густой дым с алкалоидами, которые душат дыхательный центр. Если долго дышать этим в закрытой комнате, начнётся дыхательная недостаточность, нехватка кислорода и, в конце концов, остановка дыхания. Старик аккуратно свернул часть свитка. — Исходя из симптомов, состояния лёгких и найденных веществ, можно сказать: император умер от острого отравления дымом опиумного мака. Скорее всего, его отравили намеренно. В комнате стало тихо. За окнами мела метель. Но здесь повисла другая тишина — тяжёлая, тягучая, как тот самый дым. Рафаэль не моргал. — То есть, — медленно произнёс он, — его не закололи. Не отравили. Его… усыпили. — Усыпили навеки, ваше высочество. Старик впервые посмотрел ему прямо в глаза. За окном всё так же светился оранжерейный свет. И казалось, даже метель замерла, ожидая, что выберет принц: бумагу или свое сердце. — Свободен. Голос ровный, аж жуть берёт. Как будто не человек сказал, а ледышка. — Слушаюсь. Да здравствует юное солнце империи. Дверь хлопнула. И только когда шаги лекаря затихли, Рафаэля передёрнуло. Отвращение перекосило губы, будто он проглотил что-то горькое. — Юное солнце империи… — пробормотал он, будто примеряя чужую, мерзкую маску. Солнце… в мире, где всё насквозь промёрзло. К вечеру пурга стихла. Небо всё такое же хмурое, тяжёлое, но ветер уже не бесился. Империя жаждала зрелища. Похороны императора не могут быть скромными. Даже смерть должна сверкать. Площадь украсили серебряными знамёнами, чёрным бархатом и белыми лилиями из теплиц. Сотни волшебных фонарей разом зажглись, и всё вокруг стало золотым. Свет отражался от снега, как будто площадь в холодном огне. Гроб из чёрного обсидиана, весь в северных рунах, несли восемь гвардейцев в доспехах. Шаг в шаг. Никаких эмоций. Священники затянули погребальные песни. Оркестр играл медленно, важно. Музыка не плакала, а прославляла. Император уходил не как человек, а как символ. На возвышении стояла императрица. В чёрном платье, как статуя. Ни складочки не дрожит. Лицо спокойное, как камень. Смотрит сквозь толпу, сквозь гроб, сквозь весь этот цирк. В глазах ни капли горя. Только холодный расчёт. Как будто смотрит не на похороны мужа, а на обычную церемонию. Ни слезинки. Если что и творится у неё внутри, то глубоко спрятано. Зато рядом старший принц Эфермор аж сияет. Голову склонил, но губы еле заметно дрожат от радости. Спину выпрямил, взгляд вперёд. Для него это не конец, а начало. Смерть отца освобождает место. Трон. Амбиции. По левую руку – младшая принцесса Анастасия. Пальцы сжимают перчатку, а в глазах огонёк, не для траура. Наклонилась к брату, шепнула что-то, и в голосе радость. Смотрит на гроб, словно они выиграли в какую-то игру. Толпа ревёт по команде. Глашатаи кричат о победах покойного, о новых землях, о подавленных бунтах. Каждый подвиг – и толпа гудит в ответ. Империя должна видеть величие и помнить страх. Когда гроб опустили в склеп под храмом, волшебные камни вспыхнули ярче обычного. Золото, мрамор, клятвы верности. Всё идеально. И только Рафаэль не смотрел на гроб. Стоял в тени колонн и смотрел мимо процессии, мимо этого блеска, мимо радости за трауром. Туда, где за стенами города, в северном крыле дворца, в темнице, сидит человек, приговорённый к смерти. Империя хоронит одного правителя и уже вцепляется в глотку другому. Остаток вечера будто стёрся для Рафаэля, словно его окунули в непроглядный туман. Поминки, больше похожие на пир. Здоровенные кубки. Тосты, звучащие как удары кувалды. Тёрки о коронации. Печати. Подписи. Поклоны. Ночь прошла в бреду. И вот он сидит в палатке императора, под пурпурным балдахином с золотым гербом. Впервые — он тут главный. Его трон стоит на возвышении, выше остальных. Справа, место кронпринца уже занял Эфермор. Стройный, с каменным лицом. Всё перевернулось с бешеной скоростью. Внизу, на площади, высится гильотина. Чёрная, зловещая, словно так и росла здесь, а не для убийств. Лезвие ловит серый свет. Толпа стоит плотным кольцом. Ждут. Шаан в цепях у эшафота. Кандалы врезаются в смуглую кожу. Ветер треплет волосы, уже не такой злой, но всё ещё холодный. Север его так и не принял. Рафаэль не слышит глашатая. Обвинения тонут в стуке крови в ушах. Он видит только его. Шаан поднимает голову. Их глаза встречаются. Ни страха. Ни мольбы. Ни намёка на обиду. В глазах южанина всё то же южное тепло, что проросло в оранжерее, в руках, в шёпоте поцелуев. Даже сейчас, под лезвием, он смотрит так, словно хочет оставить боль здесь, на троне, чтобы Рафаэль жил. Жил. Рафаэль вцепился в подлокотники, костяшки побелели. Он может всё отменить. Одно слово. Император. Новое солнце империи. Но это солнце уже в тисках долга. Совет. Двор. Ухмылка Эфермора. Непроницаемое лицо мачехи. Если он струсит сейчас, трон зашатается. Шаан еле заметно улыбнулся. Та самая улыбка, что он дарил в оранжерее, когда свет магических камней золотил его кожу. Любовь — тихая, упрямая — горит в его взгляде. Не мольба о спасении. Просьба выстоять. Палач заставляет его встать на колени. Мир схлопывается до блеска стали. Рафаэль не отрывает глаз. Если он моргнёт, это станет правдой. Шаан смотрит на него в последний раз. Губы шепчут: «Живи». Лезвие срывается вниз. Звук короткий, металлический, бесповоротный. Толпа ахает, потом гудит. Кто-то орёт одобрительно. Кто-то отворачивается. Эфермор выдыхает. Лицо императрицы — маска. А Рафаэль сидит, как вкопанный. Что-то рвётся внутри вместе с падением клинка. Не крик. Не слёзы. Тишина. Ледяная, полная. С этого мига император действительно родился. Но в этот же миг умер человек. Ветер колышет шатёр. Где-то в городе, за стенами домов, горит оранжерея. Свет её тёплый, упрямый, живой. Но теперь он светит в пустоту. Рафаэль медленно поднимается. — Тело — в императорскую оранжерею, — произносит он ровно. Голос чужой. Никто не видит, как по ладони, спрятанной в складках плаща, скатывается кровь. Он так сжал кулак, что ногти впились в кожу. Империя получила правителя. Рафаэль потерял всё. И где-то в памяти, в свете оранжереи, в последнем взгляде, любовь не умерла. Она просто стала раной.

Конец тома.