Золото и кровь

"Хрусталь в маках"

Тело Ша’ана, как и велел молодой император, сразу после казни привезли в оранжерею. Приказ выполнили быстро и молча – никто даже шепотом не решался обсуждать это, несмотря на переполох во дворце. Похоронили его тихо, почти тайно. Ни шествий, ни речей, ни пышных обрядов, как хоронят любого, кто хоть краешком ко двору затесался. Только запах земли сырой и цветов в стеклянной оранжерее. На похоронах почти никого не было. Рафаэль – каменный, ни с места, и две служанки. Они-то знали южанина и по-доброму к нему относились. Их тихие всхлипы в этой огромной оранжерее звучали громче всяких речей. Ша’ан лежал в хрустальном гробу. Чистый, холодный, прозрачный – такие гробы только для императорской семьи полагаются. Вдовствующая императрица была недовольна, чего уж там, язвила. Но её слова – пустой звук. Император сказал – закон. Пленник так и лежал среди цветов, в гробу, что только для императорской крови. А в тихой оранжерее, где свет холодный сквозь стекла льется, казалось, это вызов всему дворцу. Не прошло и недели с тех пор, как прошли тихие похороны. В эти дни молодой император почти не показывался на людях без причины. Во дворце все жили в напряжении. Рафаэль с головой ушел в дела: гасил тут и там революционные искры, ставил на место упрямых аристократов и безжалостно чистил собственное окружение. Слишком уж много среди придворных развелось шептунов и тех, кто только и ждал подходящего момента. Рафаэль называл таких просто – крысами, и терпеть их возле себя не собирался. Днём он держался крепко, играя роль хладнокровного и рассудительного правителя. Ночью все шло наперекосяк. Сон приходил с трудом и редко приносил облегчение. Кошмары терзали его один за другим, безжалостно повторяясь. Снова и снова он видел во сне похороны отца: чёрные знамена полощутся на ветру, люди склоняют головы, а над гробом – могильная тишина. Но видение не успевало закончиться. И картинка менялась. Перед глазами вставала казнь. Лезвие. Миг – и голова Ша’ана катится с плеч. Смуглая кожа, секунду назад живая и теплая, покрывается тёмными пятнами крови, расплывающимися как чернила. А потом – хрустальный гроб в оранжерее. Прозрачные стенки, цветы из его далёкой южной страны, их душный, сладкий запах… и неподвижное тело среди лепестков. Каждый раз все заканчивалось одним и тем же. Рафаэль просыпался в холодном поту. И вот, в очередную ночь он резко открыл глаза, глотая воздух. Рубашка прилипла к телу, дыхание сбилось, а сердце колотилось так, будто он бежал через весь дворец. С трудом сев на кровати, молодой император отдернул тяжелые занавеси балдахина. Несколько мгновений он просто сидел в темноте, приходя в себя, а затем встал. Накинув на плечи ночной халат, Рафаэль вышел из покоев и зашагал по пустынным коридорам. Ночь выдалась неспокойной. Ветер продолжал гулять по дворцу, колыхая шторы. Метель стихла, но холодные порывы проникали в щели окон и разносили по коридорам тонкий свист. Рафаэль добрался до оранжереи и замер у входа. Ему потребовалось время, чтобы заставить себя войти. Тёплый, влажный воздух обдал его лицо – совсем не то, что в холодных коридорах дворца. Стеклянная крыша тихо поскрипывала от ночного ветра, а внизу, в мягком свете немногих ламп, буйно росли цветы, привезённые издалека, с южных земель. Император не спешил к гробу. Он бродил между клумбами, медленно и как будто без цели, смотрел под ноги. Будто боялся поднять взгляд и увидеть этот хрустальный блеск. Смотреть туда было ужасно больно. Рафаэль протягивал руку и касался цветов кончиками пальцев – осторожно, рассеянно. Мягкие, тёплые лепестки. Живые. Цветок, ещё один, и ещё… Вдруг пальцы нащупали что-то знакомое. Мак. Он застыл. Гроб был окружён маками – алыми, густыми, словно кровь разлилась по земле. Они тянулись к стеклу, обступив его со всех сторон. В горле пересохло. — Прости меня… – прошептал Рафаэль. Голос дрогнул, сорвался. Слова потонули в воздухе, смешались с дыханием и слезами. Император сделал шаг вперёд и не выдержал. Он упал на колени среди цветов, не обращая внимания на тонкую ткань пижамы и холодную землю. Руки легли на стекло, и Рафаэль прижался лбом к ледяной поверхности гроба. По тихой оранжерее разнёсся звук его всхлипов – глухой, прерывистый, словно человек пытался сдержаться, но не мог. Плач нарушил тишину, что здесь царила. И среди маков, под стеклянной крышей, молодой император впервые дал волю слезам по тому, кого не спас.