Сон в унисон, или грёзы?

Как на зло, пока я шел домой через лесопарк, начался ливень и я промок до нитки. Радовало лишь одно, Коновалов тоже промокнет, а если повезёт, то и заболеет. Мама лишь взглянув на меня, сказала: — Марш в ванную, почему не берёшь с собой зонт? — А смысл в этом? Всё равно промокну. — говорю я, скидывая с себя мокрые кроссовки. — Вот заболеешь и увидишь смысл, — заметила она. Вот накаркала же, блин! Уже четвёртый день лежу в койке с температурой под сорок. — Тём, тут тебе Даня звонил, сказал что в гости зайдёт, — слышу я мамин голос сквозь сон. — Угу, — на большее у меня сил нет. — И выпей морс, пока он не остыл. — добавила она. "Надоел мне уже этот морс." — подумал я, с трудом открывая глаза. На прикроватной тумбе стоял поднос, а на нём стакан со светло-розовой жидкостью. "Шиповник. Ненавижу его, ну прямь как Коновалова. Интересно, этот дурак заболел, или его пронесло?" — подумал я, тянясь за стаканом. Сделал пару гладков, поморщился и снова завалился в постель, спать. Вновь моё тело бьет мандраж. Мне то холодно, будто я голый лежу на снегу, а то жарко, будто на раскаленной печке. Вот и сейчас, жарко до жути. Открываю глаза, от того, что мне на лоб положили что-то холодное. "Как же приятно." — мелькнула мысль в голове, я аж расплылся в улыбке. С трудом понимаю, что у меня на лбу чьята холодная рука и этот кто-то пристально смотрит на меня. Поднимаю веки и встречаю тёмные глаза моего персонального кошмара. — Изыди, — прохрипел я, закрывая глаза, — ты мне снишься. Чувствую как кровать прогибается под его весом, когда он садится рядом и слышу его слова. — Так я тебе снюсь, извращенец маленький?! — Снишься, в кошмарах, — уточняю я, хрипло, — а теперь сгинь и так жарко. То что я скинул одеяло, до меня дошло лишь когда почувствовал его ладонь, холодную, у себя на груди, в районе сердца. Сердце подпрыгнуло и забарабанило где-то в ушах. Подпрыгнуло не только сердце, но и я сам подскочил, раскрыв широко глаза. — Ты что такой дёрганый? Или боишься? Его рука переместилась с моей груди, на мой же живот, и надавил так, что я повалился обратно на подушку. — А знаешь, твоя мама ушла в магазин, и я могу сделать с тобой всё, что захочу. — Ага. Легко ведь справиться с человеком, который не может дать тебе отпор. — Ты и раньше не мог дать мне отпор, так почему теперь огрызаешься? — Не нравиться? Свали в туман! — сказал я, отворачиваясь к окну. А за окном кружились хлопья первого снега. Не маленькие снежинки, а хлопья, прямь как я люблю. Несмотря на Коновалова, скидываю его ладонь со своего тела, и с трудом сажусь. — Какого лешего ты надумал? — возмущается он. — Отвали! — говорю я, и неуклюже встаю с кровати. — Ты что дебил? Тебе вставать нельзя. — заметил он. — Тебе то какое дело? — хриплю я, с трудом делая шаг к окну, и мне уже как-то по барабану, что стаю я перед ним в одних боксерах, ну ни гей же он, чтобы труситься за свою честь. Коновалов обошел кровать и загородил мне дорогу до окна. — Так куда ты направился? — спрашивает он, тяжело сверля взглядом. Понимая, что сил у меня почти не осталось, поднимаю свои глаза и смотря на него, отвечаю: — К окну! — Что ты там забыл? — недоумённо спрашивает он, переводя свой взгляд от меня к окну. — Снежинки. Я такие люблю, — уже шепотом отвечаю я, улыбаясь. Коновалов долго смотрит на мои губы, затем переводит взгляд к моим глазам. Его взгляд цепко держит мой, словно считывая информацию, затем он вздыхает и поднимает меня на руках, как какую-то девчонку. — Пусти, — начинаю я слабо брыкаться. — Угомонись. Сам ты не дойдешь, а упираться будешь, то грохнемся вместе, — заметил он. — Я сам… — Не дойдёшь. Ты слабее слепого котёнка, — говорит он, крепче прижимая мое тело к своей груди. Слышу под своим ухом его гулкое сердцебиение. Чувствую его сильные руки на своём теле и его дыхание у макушки, не знаю как, но чувствую. А так же, чувствую, приятный аромат его одеколона, или туалетной воды. Не знаю чем он там пользуется, но наверняка что-то фирменное и дорогое. Коновалов поднёс меня к окну и я уставился на тёмное небо и миллиарды крупных снежинок. — Ты любишь зиму? — слышу шепот около своего уха. Вздрагиваю. Поворачиваю лицо к Косте и чуть ли не сталкиваюсь с ним носом. Пытаюсь отстраниться, но не получается, и снова отворачиваюсь к окну. — Люблю снег, а не зиму. — Одно без другого не бывает, — заметил он. — Если бы летом был снег, то по твоему я должен любить лето?! Я люблю не зиму, она не всегда бывает снежной. Вот и выходит, я люблю снег. Коновалов на это пожимает плечами, а я замечаю в отражении окна, что он смотрит не в окно, а на меня. — Может ты уже отпустишь меня? — спрашиваю я. — Зачем? — удивился он. — Я тяжелый. — Был бы тяжелым, уже на полу оказался, так что, не беси меня, — ответил Коновалов. Отвожу свой взгляд от его отражения, и продолжаю следить, как падают белоснежные хлопья. Разве не похоже на сказку? Заснеженная улица и человек, который заставляет моё сердце трепыхаться, каждый раз, стоит мне увидеть его.