Три богатыря и Киевский трон

Юлий

В тот же день, когда гонцы с письмами выехали из усадьбы, Юлий почти не выходил из своего кабинета. Он ходил взад-вперёд по дубовому полу, поскрипывая полами тёплого кафтанa, временами поднимая взгляд на серое, глухое небо за окнами. Снег повалил сильнее, как будто сама природа решила отгородить его от мира. Утро следующего дня едва успело зародиться в морозной дымке, когда в кабинет зашла Катерина. Она принесла горячий настой и немного хлеба с медом. Сама села напротив, закутавшись в шерстяной платок. — Вид у тебя... — сказала она с укором, — как у человека, которого волки гнали трое суток, а потом бабы целовали. Юлий усмехнулся, но взгляд его остался тревожным. — Ты всё ещё думаешь, как выбраться? — А как же. Я как щука, которой дали волю, но только сеть рядом осталась. Катерина опустила глаза, вздохнула и сказала: — Ты спрашивал вчера, что творится на Руси. Слушай, расскажу всё по порядку, как сама недавно узнала. Всё быстро меняется нынче. Она поставила чашу с питьём на стол, сцепила пальцы в замок и продолжила: — Во-первых, Фрося, дочь Владимира... Её похитили, представляешь? В Новгороде. Говорят, какие-то местные ушкуйники, бывшие дружинники. То ли по заказу кого-то, то ли ради выкупа. Но Алёша Попович её спас. Один. Как был, в доспехах, да с мечом — прямо в логово к разбойникам ворвался. Все ахнули, когда узнали. Она улыбнулась уголками губ. — Такой герой нужен Руси. Только вот... — тут она нахмурилась. — С тех пор его никто не видел. Как отбыл в Ростов к Ярославу — ни слуху, ни вести. Может, его задержали там, а может, кто-то мешает весточкам доходить. С Ярославом, сам понимаешь, просто не бывает. Юлий слушал внимательно, лишь слегка кивая, но запоминал каждое слово. — А теперь главное, — продолжила она, — союз. Киев, Галич и Чернигов теперь — один кулак. Сам Владимир их усадил за стол. Михаил и Роман, хоть и грызутся, но ради будущего согласились. И племянницу Владимира, Забаву, теперь выдают за сына Романа — Даниила. Мудро, хоть и опасно: если один оступится — второй его растопчет. Но пока держатся. — А Калита? — спросил Юлий. — Калита... — она понизила голос. — Ходят слухи, он уже ищет тебя. Точнее, ищет не просто — а как ловчий ищет раненого зверя. Не один десяток людей спрашивал в последнее время, не слыхивали ли про какого-то странного боярина с огненным взглядом. А имя не называют, как видно, опасаются вслух говорить. Так что, Чурило, если думаешь тут отсидеться — не выйдет. У него длинные руки. Юлий сжал кулаки. Всё, что он подозревал, подтверждалось. Он в западне. Письма — только начало. Нужны действия. Катерина, видя его мрачное лицо, добавила: — Ещё одно. Юрий Игоревич в Рязани готовит оборону. Хан Бекет движется с ордой. Но я думаю, это лишь первая буря. После него придут другие. Поэтому сейчас Русь должна держаться вместе. Даже тебе, Чурило, некуда деться в одиночку. Ты либо встанешь под знамя одного из князей, либо тебя сотрут с лица земли, как осенний лист под сапогами всадника. Юлий долго молчал. Затем встал и подошёл к окну. — Я отправляюсь в Галич, — сказал он, не оборачиваясь. Катерина поднялась. В её взгляде смешались тревога и понимание. — Ты знаешь, что Роман Галицкий тебе не доверяет? Ты слишком многое скрывал, слишком много интриг за тобой тянется. — Знаю. Но сейчас каждый меч и каждый разум на счету. Я приеду к нему не с поклоном, а с предложением. Он поймёт. Если нет — значит, мне суждено умереть в пути. — Я поищу человека, который сможет добраться до Ростова, — добавила Катерина. — Попробуем разыскать Алёшу. Без него тебе не выбраться. Юлий кивнул. — И ещё... я хочу оставить здесь документы. Если я не вернусь — пусть ими займётся только ты. Не доверяй никому. Особенно людям с печатью Калиты. Путь в Галич лежал сквозь леса, занесённые снегом, и деревни, где люди уже перестали ждать мира. Юлий поехал с парой верных слуг, переодетых в простолюдинов. Он знал: если попадётся чужим — не пощадят. По ночам он сидел у костра, думая о тех, кому послал письма. Дойдут ли они? Ответит ли Владимир? Увидит ли Алёша, что это зов о помощи, а не интрига? Но больше всего он думал о том, что ждал его в Галиче. Князь Роман не был человеком мягким. Но он был умным. А умным можно говорить языком пользы. Юлий готовился. На кон по ставлена его жизнь, его честь и, возможно, вся судьба Руси.

Елисей

Зима подкрадывалась незаметно: сначала утренние туманы стали гуще, потом подковы лошадей начали скользить по замерзшей грязи, а теперь уже и снег повалил, ложась хрусткой коркой на меховые плащи. Отряд приближался к стану орды Бекета — и вместе с холодом сгущалось напряжение. После последней колкости со стороны боярина Олега, Евпатий лишь молча сжал кулаки под шерстяной накидкой. Он знал: слово, сказанное не вовремя, может стоить больше, чем чья-то дерзость. Но не только в словах крылась угроза. Сам подход к стану врага был сродни хождению по льду: тресни где — и провалишься вместе со всеми. Ночью Евпатий собрал Вацлава, нескольких проверенных бойцов и изложил им свой план на случай, если «переговоры» перейдут в бой. Он был не наивен: знал, что Бекет не станет слушать их речи слишком долго. А Олег — только подольёт масла в огонь. Он также заметил, что один из разведчиков, Бранко, не вернулся с последнего выезда. Это тревожило. Утром он послал Вацлава на дальнюю точку наблюдения, с поручением смотреть не только за ордынцами, но и за собственными. Он начал вести собственный счёт времени — дни до прихода Ильи. Если не будет вести отсчёт — можно забыться, а забывшись, умереть. Олег чувствовал, что Коловрату доверяют больше, чем ему. Это злило. Он не верил в прежние подвиги Евпатия — в них больше поэзии, чем пользы. А сейчас нужно было не рваться в бой, а играть в ложь и дипломатию. Когда он вечером вызывал своих слуг, он отдал им скрытые приказы: искать брешь в стане Бекета. Если хан проявит слабость — нужно будет передать это Юрию, даже ценой жизни. Но Олег был не слеп. Он чувствовал, что его презирают, особенно молодой Вацлав. И где-то в глубине души его это даже забавляло. Он не собирался умирать в этом снегу за чужую славу. Если будет возможность выторговать мир — он это сделает. Без Коловрата. Без его «пыла». Пока старшие затевали споры, Елисей продолжал делать своё дело. Он казался тенью. Вечером, притворившись сонным, он незаметно покинул лагерь и начал следить за Азатом и Змеем. Те, словно нарочно, уходили подальше от костров, шептались, оглядывались. Наконец, они остановились в тени старого дерева. — «Пора бы уже», — шепнул Змей. — «Ждать ещё день. Бекет должен быть готов. Олегу передадим завтра». Елисей не верил своим ушам. Передать Олегу? Или... предать его? Он медленно попятился, но наступил на сучок — треск. В тишине ночи он прозвучал, как удар меча. Азат резко обернулся: — Кто там?! Не дожидаясь, Елисей метнулся в лес. Они гнались за ним, но он знал местность — обошёл их по полуовальному склону и вернулся в лагерь через овраг. Там он первым делом разбудил Евпатия. — Командир, Азат и Змей что-то замышляют. Говорили о Бекете. Хотели кого-то предать. Возможно — связаны с ордой. Евпатий мрачно выругался и послал Вацлава за Олегом. На рассвете, когда все уже готовились к «переговорам», Вацлав подошёл к Евпатию и тихо произнёс: — Один из них ушёл ночью. Следы ведут в сторону вражеского стана. Коловрат стиснул зубы. Предательство. И если это так — то теперь они могут оказаться в засаде. Он подозвал Олега. — Один из наших ушёл в сторону Бекета. Нам нужно отложить выдвижение. Олег посмотрел на него холодно. — Если кто и шлёт гонцов — так это ты, Коловрат. Может, вы с Вацлавом решили поиграть в предателей? Напряжение достигло апогея. Руки легли на рукояти мечей. И только шаг Елисея вперёд нарушил молчание: — Это не он. Я слышал, как Азат и Змей говорили, что хотят «передать весть Бекету». Я всё видел. Если угодно — готов присягнуть на кресте. Олег бросил хмурый взгляд на парня, потом на Евпатия. Что-то в его лице дрогнуло. — Значит так, — сказал он после паузы. — До рассвета следующего дня не двигаемся. Надо проверить отряд. Если кто-то играет в двойную игру — он умрёт до того, как хан узнает хоть слово. А зима всё крепче сжимает землю. Мороз всё чаще покрывает щиты инеем, а кони сбиваются в кучу, чтобы не замёрзнуть. Скоро придёт пора крови и предательств. И только те, кто не дрогнет в первую ночь — доживут до первой победы..

Алёша Попович

Алёша Попович стоял на древнем, промозглом мосту, и тьма реки Смородины обвивала его, как змей. Он стиснул кулаки, не от страха — от непонимания. Всё было чужим, зыбким, но в то же время — странно знакомым. А старик, будто высеченный из самой ночи, смотрел на него, как бы сквозь него. — А как же мне пройти? — выдохнул Алёша. — Что делать-то надо? Старик прищурился. Его глаза поблёскивали, как льдинки в мутной воде. — Сам ты знаешь, богатырь. Тут не силой пройти, а правдой своей. А если врёшь себе — останешься здесь. — Себе? — Алёша нахмурился. — Я ж всегда людям служил. Кривды не творил! — Не мне судить. Мост сам решит. Но время твоё... утекает, как песок в замёрзлой реке, — сказал старик, коснувшись посохом доски моста. Та заскрипела, словно издав старинный вздох. В этот миг мост исчез. Пространство вдруг содрогнулось. Где-то вдалеке, будто сквозь толщу воды, Алёша увидел себя самого, лежащего на кровати, среди суеты: чьи-то руки, лица, крики — он возвращался! Его грудь слабо поднималась. Алёша вытаращил глаза. — Это что ж выходит? Я... жив? Старик не ответил прямо. Лишь улыбнулся, и на миг его улыбка показалась слишком широкой, неестественно глубокой, как трещина в скале. — Бывает и так. Но не даром. Если пуст, вернёшься пустым. А то и вовсе — останешься. Не здесь, не там. — Тогда скажи уже! Что за испытания-то ждут? — Твои. Не мои. Испытания каждого — в его же пороках. Что недолюбил, что недосказал, кого предал, где себя вознёс. Всё — твой груз. Не пройдёшь — утонешь. Не в воде. В себе. И вдруг — вспышка. Перед глазами Алёши — мать, подающая ему кусок хлеба. Отец, строгий и справедливый. Тихон, дядька, смех Любавы, его молодая любовь, и Юлий — вечно язвительный, но верный. Мелькнули драки, песни, пиры, подвиги, глупости, хвастовство. А потом — Добрыня и Илья, его братья по духу. Их взгляды — как два якоря: один суров, другой добр. Алёша стоял, не шелохнувшись. В груди сжалось. — Я... столько раз делал вид, что всё шутка. А ведь... — начал он. — Шутка шуткой, да душа — не игрушка, — проговорил старик, а голос его стал глухим, словно из-под земли. — Станешь ли ты сильнее своих слабостей? — Готов я. Как ни будет — иду. Старик кивнул. Лёгкая ухмылка — почти тепло, почти прощание. — Смотри не солги. Ни мне. Себе. Он растворился, будто стёрт ветром. Алёша обернулся — и увидел себя самого. Стоящего напротив. Только этот Алёша был в сверкающих доспехах, как будто выкованных богами. Меч в его руках — ослепительно чист. Глаза — ледяные. Без улыбки. Без искры. — Кто ты?.. — Ты. Такой, каким себя выдумал. Такой, каким хотел быть. Герой, без страха, без сомнений. Без сердца. Позади фигуры — вихрь утопленников: они тянулись, стонали, их лица были знакомы. Кто-то из них — убитые татары, кто-то — мирные, кто попал под меч. Алёша отшатнулся. — Я не хотел... Я... — Не хотел — но сделал, — сказал его двойник. — А теперь — докажи, что достоин. И меч, из света и холода, поднялся. Алёша сжал кулаки. У него не было меча. Лишь рубаха и собственная вера в себя. — Не доспехи делают богатыря. Не слава. А совесть. Он шагнул вперёд. В лицо ударил ветер, в уши — гул воды и стоны прошлого. Но шаг за шагом он шёл — не к победе, а к признанию. Он не бежал от ошибок — он шёл им навстречу. И где-то, в мире живых, его пальцы дрогнули. Кто-то крикнул: «Очнулся!» Но здесь, между Явью и Навью, испытание только начиналось. Алёша Попович, стоящий против самого себя, готов был доказать, что достоин не только жизни — но и прощения.