Каркнул ворон: "Никогда"

— Какие бы пальцы ты ему там ни показывал, я знаю, что ты ему симпатизируешь, — отчитывает Уэнсдей Вещь с нотками обиды в голосе. Пускай на него напал не он, именно он был отвлекающим маневром и был причастен. Именно он молчал, и именно он — на которого уж кому, а Вещи стоило бы злиться — не заслуживал ни понимания, ни симпатии. Только расчета и, при определенных условиях, согласия держаться в стороне и позволить ему жить. Вещь активно жестикулирует пальцами, пытаясь убедить ее, что вовсе никому не сочувствует и не он когда-то выступал сводником, но Уэнсдей прекрасно знает, что он лукавит. И потому злится сильнее, когда тот пытается что-то ей втолковать — хватит с нее напоминаний о собственном фиаско. — Избавь меня от своих утешающих жестов, — отмахивается она, стараясь звучать холодно, чтобы Вещь, наконец, отступился и занялся своими делами. Его назойливость становится излишней, тем более, что помимо чувственного аспекта всегда и прежде всего — есть логический. Прищурившись на ни в чем не виноватую машинку, она протягивает. — Я хочу понять… На каких условиях его взяли в школу? Это было его желанием? Может, ее незримый наблюдатель продолжает по нотам разыгрывать свою партию — и это его следующий ход? Почему ее родители ничего не сказали — они ведь приближены к попечительскому совету? Может ли Уимс быть связана с этим: с Тайлером, с ее сталкером? Или здесь кроется нечто большее? Все это время все думали, что она умерла: что она делала все каникулы? Почему ее объяснения были столь короткими и пространными? — Слишком много вопросов без ответов, — констатирует Уэнсдей очевидное, и, подмелив, неоправданно яростно набирает текст на пишущей машинке. — Но я не уверена, что из этого выйдет стоящий роман. А ей нужно, чтобы вышел. Ради собственного спокойствия и внутреннего удовлетворения. Поражение — не вариант. Вещь вновь принимается активно дергать пальцами. — Только не надо заумных речей о том, что неудача на пути к цели это тоже опыт, — Уэнсдей не удерживается и морщится. Когда он стал таким оптимистом? Что за поучительные истины, когда они оба знают, что жизнь работает иначе? Им обоим нужно меньше общаться с Энид. — Я должна быть лучшей, — цедит она, на мгновение перестав печатать. Нить повествования замирает и дрожит в ее разуме, оттесненная ненужными эмоциями и невозможностью получить выводы. — У меня осталось не так много времени, чтобы закрепить рекорд и сделать путь к нему труднее для будущего поколения. Качнув головой, она перечитывает последнюю строчку, возвращаясь в свой собственный мир, и вновь принимается набирать текст. В дверь стучат. Просто замечательно: как раз когда она наконец способна написать хоть что-то похожее на адекватный сюжет, ее отвлекают. Уэнсдей вздыхает. — Нет, я не буду открывать, — тихо огрызается она в сторону молчаливого, но очень активного собеседника. — У меня нет настроения ни с кем разговаривать, и к тому же, это мой законный час писательства. Ее телефон на краю стола предательски пиликает, и девушка закатывает глаза. Вещь тут же скачет к нему и пару раз нетерпеливо стучит по столу. Ей действительно нужно придумать способ обзавестись отдельной комнатой: от Энид и от него. И заодно перестать держать включенным телефон, несмотря на всех увещевания, что так проще друг с другом связаться. Они сейчас все живут в одном здании: зачем вообще ежесекундно знать, кто где находится? Эта тяга внедрять технологии повсеместно просто отвратительна. Уэнсдей раздраженно вздыхает, поднимается из-за стола и идет открывать дверь. — Уэнсдей! — вздрагивает стоящий перед ее комнатой Юджин, но тут же приветливо улыбается, и она не может слишком сильно на него злиться: в конце концов, когда-то он пострадал из-за нее. — Я думал, тебя нет в комнате. Ты так долго не подходила… — понимая возможную причину, тихо заканчивает он. Несмотря на то, что она ни за что еще раз в этом не признается, Уэнсдей чувствует удовлетворение от того, что с ним все в порядке: на его месте многие бы сторонились других людей и уж точно не улыбались так после нападения монстра. Юджин же, напротив, как будто ничуть не изменился — хотя ей хотелось верить, что он извлек урок, и больше не нарушит их договоренностей, если таковые будут. — Была увлечена написанием романа, — чуть мягче, чем следовало бы, сообщает она. — Ты что-то хотел? — Ну, я… — Юджин неловко переминается с ноги на ногу, заставляя ее моргнуть: стеснение в таких вещах было ему не присуще, и она бы хотела, чтобы он уже перешел к делу. — В общем-то, я просто думал, мы могли бы обсудить сегодняшний день. Столько всего случилось… — Он неловко заглядывает за ее спину, силясь оглядеть всю комнату. — Энид нет, — отсекает Уэнсдей, обдумав его интерес. — Кажется, она ушла куда-то с Аяксом. — Улыбка Юджина меркнет. — Но вам двоим определенно было бы что обсудить, начиная с того, что ты можешь передать ей перестать играть в Сплетницу, потому что я знаю, кто опубликовал мое фото в первый день учебы. И заканчивая тем, что вы чуть не задушили Уимс в своих объятиях. Если она скажет Энид об этом сама, то у них точно завяжется спор: Юджину же можно доверять, он показал себя как достойный… товарищ. Тем не менее, Уэнсдей думает, как бы завершить этот разговор и вернуться к машинке. Если бы у кого-то, в том числе Юджина, были правдоподобные теории о том, почему директор жива, они бы уже поделились, а значит, у нее нет повода нарушать свою рутину. По крайней мере, больше, чем уже нарушила, открыв дверь. — Да ладно тебе, как будто ты не была рада ее видеть! — возмущается парень, но осажденный ее взглядом, поправляет очки. — Ладно… Я тогда пойду. Если надумаете поболтать, я буду с ульем — кажется, пчелам не хватало моего внимания во время каникул. Она учтет. Полного расписания у нее еще нет, но если снова нужно будет выбрать кружок, то она возьмет то же, что и в прошлый раз. В конце концов, общество Юджина действительно… не отвращает. И он очень внимателен к деталям — помимо того, что оказался лояльным союзником. Может, ей и не близка его манера общения, ценить по-настоящему важные вещи она умеет. Уэнсдей мгновение смотрит, как он неловко удаляется, и прикрывает дверь. Время вернуться к писательству. Развернувшись, она оглядывает свою половину комнаты и еще раз убеждается, что небольшой черный ящичек под ее кроватью с того места, где она стоит, никак не заметить. С любого места, если быть точной: она позаботилась об этом сразу, но никогда нельзя быть слишком уверенным. Небольшое подтверждение собственной продуманности отдается в груди слабой волной удовлетворения. Так, на чем она остановилась?

***

Ему не нравится сегодняшний срыв. Эта заинтересованность, этот гнев, взявшийся буквально ниоткуда… пугает его. Тайлер отвык, что может быть таким: да, ему хотелось мести, хотелось свободы, злость бурлила в нем даже под действием лекарств и уже тем более, когда их начали ослаблять, но такой смеси эмоций… в нем не было со времен той ночи, когда он едва не убил ее. Когда он хотел и не хотел этого, но все-таки замахнулся для последнего удара. Тайлер не хочет причинять ей зла: пусть даже в каком-то смысле до сих пор ощущал себя преданным. У него было время обдумать ее поступок, и он знает, что тогда она пытала его, потому что… что ж, по тому что он не оставил ей другого выхода и в сущности предал ее первым. Слабое утешение. Но логичное, дарующее какое-никакое понимание и смирение в том, чтобы держаться от нее подальше. Только вот хайд — молчащий, едва проявляющий себя в течение последней пары недель, внезапно берет верх и отчаянно рвется наружу. Требующий мести, требующий реванша, требующий… чего-либо, чтобы удовлетворить тьму не только жалкими тушами зверей, но чем-то большим. Ее запах — еле уловимый, отдающий нотками леса и каких-то ягод, не тот, что он ощущал в ее опустевшей комнате несколько дней назад, но живой, чистый, исходящий от нее — делает ситуацию только хуже: словно в ответ на волну поднявшегося в грудной клетке тепла, монстр пылает похотью, ненавистью и жаждой крови. Он ненавидит ее за то, что она с ними сделала, и, в отличие от Тайлера, не собирается разбираться, почему. Он знает, что она не позволяет ему обладать ей, а потому лучше вырвет ее сердце, чем позволит принадлежать кому-то еще. Черт возьми… Тайлер сглатывает отвращение к самому себе — ему слишком понравилось чувствовать ее страх и он хочет отмщения. Хочет увидеть ее слезы… снова. Он разделяет чувства хайда — свои чувства — и это медленно убивает его, потому что действуют лекарства или нет, временами ему кажется, что их личности в отсутствие мастера начинают сливаться. Убить. Подавить. Подчинить. Его животное начало требует взять свое. Это неправильно — одергивает он себя, напоминая о первопричинах, и в груди тянет виной. Он заслужил того, что она с ним сделала. «Она вне зоны досягаемости», — надеясь поставить точку, отсекает он. Условия их освобождения были оговорены: он не причиняет вред другим изгоям, если они не угрожают его жизни. Вопрос закрыт. Точка. Тайлер делает глубокий вдох и дергает скованными руками: цепи сладко звенят, распаляя силу и азарт. Те… препараты, которые ему дают, определенно помогают держать темную половину в узде — и все же они несовершенны и имеют обратную сторону, что с каждым днем ощущается все сильнее. Начиная с мыслей и заканчивая… этим. Чем дольше нет превращений, тем чаще хайд пытается вырваться наружу — это было понятно еще в больнице, но сейчас ощущается даже болезненней и ярче. Чем сильнее Тайлер сопротивляется, тем больше тот пытается подчинить его разум, и тем сложнее ему обращаться по собственному желанию, чтобы монстр насытился и ушел в спячку. Он уже и не помнит, когда в последний раз такое происходило. Точно не после того, как он перестал быть комнатной собачкой Гейтс. А впрочем, перестал ли?.. Иногда ему кажется, что он и правда просто медленно сходит с ума. Хозяина-то больше нет — даже если она жива. Сколько ему осталось?.. Он откидывает голову назад, облокачиваясь затылком о шершавую стену. По виску стекает пот, а холодный бетон, к которому он прикован, ощущается словно раскаленная сковорода. Облегчения не приходит. Даже временного. Как же он от этого устал… — Если ты и должен кого-то ненавидеть, то только себя! — зло выкрикивает он, силясь получить хоть что-то. Цепи звенят неестественно громко, стягивая запястья, и его голос эхом разносится по скрытому от любопытных глаз помещению. Он напрягается сильнее, чувствуя, как металл вдавливается в кожу, принося садисткое удовлетворение. О, цепи определенно его не удержат — Уимс была права. Но то, что он их сломает, действительно принесет ему определенное удовольствие, стоит отдать ей должное. Хоть какие-то путы он еще способен разрушить. Пусть даже те, на которые согласился добровольно. Он вновь дергает цепями. — Ненавижу тебя, слышишь, — Тайлеру как будто становится легче, когда он признается в этом. С груди, несмотря на то, что ее перетягивает с десяток неподвижных жгутов, словно падает камень. — Хочу от тебя избавиться… — говорит он тише, признавая горькую правду и, разочарованно понимает, что процесс обращения остановился и хайд затих. Да ну? Неужели та тоска, с которой он подумал «я бы избавился и от себя» заставила того заткнуться? Сама мысль отдает абсурдом, а потому он мысленно фыркает. «В этом нет смысла. Убирайся на волю и оставь меня в покое хотя бы на несколько дней.» Тишина. Затаился, значит. Хочет выждать и слиться с ним, только Тайлеру это больше не нужно. Может, он и последний ублюдок — это произошло не по его вине. Может, ему и нравится ощущение власти — он всего лишь человек. К черту монстра. К черту импульсы. Он хочет владеть собой и сделать хоть что-то в своей жизни правильно, даже если от этого ему будет больно. «Нет результата без боли», так говорят, а? Ему остается последний — болезненный, но всегда срабатывающий прием. — Уэнсдей совладала с тобой, — выдавливает Тайлер, игнорируя щемящее чувство в груди. Несмотря на те выводы, к которым он пришел, ему больно вспоминать о ней — больно понимать, что в силу обстоятельств он просто не имеет права находиться рядом. Что она доверилась ему — из всех людей, а он не мог сделать ничего, чтобы помешать этому. Потому что хотел. Хотел ее и хотел превосходить. В этом с хайдом они и правда стали едины. Но больше — нет. Он не совершит ошибки. Он свободен. А монстру больше незачем подбираться к ней, да и Уэнсдей достаточно умна, чтобы не входить в одну реку дважды. Черт. Он вспоминает, с какой злостью она смотрела на него днем, и почти физически ощущает, как сильно она хотела бы сделать ему больно. Если бы ты только знала… Мышцы выкручивает изнутри — на глазах выступают слезы. Быть может… ей удалось бы переиграть его еще раз… Хайд внутри заходится пренебрежительным хохотом. Он не должен позволять себе думать об этом, и все же надеется. Это становится последней каплей. Тело наливается силой — цепи разлетаются по комнате, неспособные дальше сдерживать своего пленника. Выпущенный на свободу монстр запрокидывает голову и оглушительно рычит. Оглядевшись по сторонам, он бросается к выходу из зала, ведущему прямо в лес. В висках стучит ярость.