Каркнул ворон: "Никогда"

Разумеется, их хоть и с неохотой — судя по излишне затянутой речи Уимс на полчаса — но отпускают в Джерико. И хотя Уэнсдей не видит необходимости туда отправляться, а Энид уже продумала свой выходной вместе с Аяксом… каким-то образом она все же оказывается в городе, поддавшись на уговоры Юджина. Может, она просто чувствует себя виноватой перед ним. А может, в ней действительно что-то изменилось. В конце концов, Уэнсдей оправдывает это тем, что хочет смены обстановки: это факт, любые новые впечатления делают писательскую активность легче. Они посещают книжную лавку, где ассортимент новинок до ужаса скучен и предсказуем (ее роман уж точно бы внес необходимое разнообразие) и заглядывают на почту (чтобы Юджин мог забрать посылку от родителей с какими-то новыми семенами растений, что очень нравятся пчелам). И разумеется рано или поздно все должно было свестись к предложению зайти выпить кофе. В единственное кафе, где его умеют делать сносно. Или умели? — Уэнсдей? — взволнованно переспрашивает Юджин, не понимая, почему она вдруг замерла на месте. Возможно, его волнение также как-то связано с тем, что она хмурится — даже не потрудившись надеть свою привычную хладнокровную маску. Но… откуда ей знать? Уэнсдей моргает, одергивая себя. — Идем, — резко чеканит она, не собираясь поддаваться сомнениям. Сама мысль о том, чтобы спасовать перед тем, чтобы зайти в кафе, смешна. Чего ей бояться? Тем не менее, когда Юджин открывает дверь, она чувствует, как сердце гулко бьется о ребра. Слишком быстро — хотя объективных причин для этого нет. Уэнсдей также замечает, что температура ее тела слегка повышена. Отчего-то ей совершенно не хочется кофе. Юджин спрашивает, что она будет брать, и Уэнсдей позволяет себя сдержанно качнуть головой, после чего он отходит к стойке. Она же остается стоять практически у самого входа, сместившись к ближайшему столику. Ей… как-то нехорошо. Виски давит, где-то в районе груди скапливается тошнота. В кафе не слишком много людей, и день не кажется таким уж суетливым, чтобы вызывать у нее мигрень, но Уэнсдей отказывается признавать, что причина ее дискомфорта в самом месте. По крайней мере, до тех пор, пока ее взгляд не падает за стойку — пока она не наблюдает со сдержанным отторжением за тем, как какой-то темноволосый парень не слишком-то расторопно делает кому-то кофе… С неискренней, некрасивой улыбкой и в мятом, явно указывающим на его неряшливость фартуке. К тому же, сам кофе наверняка ужасный. Ничего не будет как прежде — это осознание обрушивается на нее как будто бы вопросом. Она чувствует нарастающий тремор на кончиках пальцев, и ее бросает в холодный жар. «Это не может происходить взаправду», — думает она, делая сдержанные, глубокие вдохи. Она не может… сожалеть и… скучать? Голодный, глубокий выдох служит достаточным подтверждением по крайней мере физической реакции на происходящее. Нет… — продолжает сопротивляться сердце. Это просто нелепо. Возможно, она просто не выспалась. Бред. Да, это глупо. Наивно. Слишком чувственно. И уж конечно, Уэнсдей это совершенно не нравится — потому что совершенно внезапно у нее нет контроля даже над собой. Ее просто… тянет к нему — как бы по-идиотски она себя не ощущала. Но это правда — и глупее, чем знать эту истину, было бы пытаться ее отрицать. Именно отрицание и слепота вообще привели ее к тому, что она оказалась в подобном положении. — Что, скажете, чтобы я держалась от него подальше? — чуть ли не рычит она, когда колокольчик за ее спиной звякает, и в кафе заходит шериф собственной персоной. Он смотрит на нее совершенно спокойно — без доли привычного осуждения, уставший, в потрепанной форме, явно переживающий не лучшие свои дни и открывающий рот, чтобы что-то ей сказать. В его глазах мелькает удивление внезапной нападкой, но он тут же раздражающе фыркает и смеряет ее слишком уж понимающим взглядом. Ее срыв только подтверждает уже пришедшие догадки, но она бы обошлась и без того, чтобы о них, из всех людей, знал его отец. Тот самый, что был против их общения, а ей — отчасти — нравилось действовать ему наперекор. Тот самый, что подозревал правду — не мог не подозревать, но молчал. Тот самый, что несколько раз — хвала Эдгару — срывал их близость и неосознанно, но все же не позволил Уэнсдей сделать больше ошибок. Тот самый, что выстрелил в собственного сына, когда понял, что иначе его не остановить. — Было бы глупо, учитывая, что я сам сделал все, чтобы он оказался в академии, а?.. — хрипло, с долей горькой иронии говорит он и качает головой. Глупо. Да. Именно так Уэнсдей себя и чувствует. Эмаль зубов практически хрустит от подавляемого изо всех сил гнева. Она решает, что не отвечать — будет лучшим вариантом. Все же она заочно проигрывает в этом разговоре. Второго превзошедшего ее Галпина ее эго не выдержит. Уэнсдей обходит мужчину и толкает дверь. Позади раздается хриплый смешок. — Кажется, мы оба знаем, что это бесполезно, да?.. Ей хочется как следует наступить ему на ногу или закончить с Тайлером начатое в сарае — она не решила, кто из них сейчас раздражает ее больше. Физическое превосходство это меньшее, что она может получить, и она это получит, чтобы стереть ухмылки с их лиц и научить держать гребаную дистанцию. Потому что только ей решать, когда ее сократить. Уэнсдей хочет расцарапать себе лицо и забрать документы из академии. Она не узнает себя — и ей это очень не нравится. Хотя бы потому, что ее впервые пугает возможный ответ на вопрос «почему?». Хотя бы потому, что она все же совершает свою ошибку дважды: пытается отрицать очевидное. Юджина она может подождать и в парке.

***

Жить без влияния хайда удивительно приятно. В голове — легкость, отсутствие грязных, чуждых ему мыслей; а тело хоть и ноет после обращения, кажется, готово свернуть горы… если не считать того, что прежде чем упасть в объятия свободы, ему приходится отсыпаться по несколько дней, пропуская занятия. Он почти забыл, каково быть собой. Конечно, без минусов не обходится — помимо того, что это состояние не длится долго, Тайлер куда совестливей реагирует на косые взгляды других учащихся. Если хайд отвечает на это злостью, ему остается только молча принимать осуждение. По крайней мере, ученики знают: едва ли это заслуга Уимс, но так проще — знать, что все они осознают его опасность, и пусть ненавидимый, но он больше не живет во лжи. Изгой среди изгоев… Его положение в их иерархии потребовало бы еще нескольких итераций этой фразы. Тайлер подбадривает себя тем, что все не так уж плохо — по крайней мере, у него есть своя комната, возможность проводить время вне цепей, а самое главное — моменты передышки. И такая опасная, но не покидающая душу надежда… От него требуется лишь ждать. И держаться — чтобы не напасть ни на кого из учеников и вновь не оказаться в полнейшей изоляции без шанса на нормальную жизнь. «Все проходит — и это пройдет…» Его мать когда-то читала ему на ночь притчи о царе Соломоне. Банально, наивно — но в этих воспоминаниях, в его мудрости он порой находил утешение. В его жизни было не так много светлого: людей, воспоминаний, слов. Чего-то, ради чего вообще стоило бы за себя бороться. Мама была единственным человеком, который по-настоящему его любил. Или, по крайней мере, тем, в чьей любви он не сомневался. Потому он не мог смириться с ее смертью. Ни тогда — чувствуя, как сильно отдаляется отец, осознавая себя ненужным, болезненным придатком. Ни сейчас — когда отец вроде был рядом, но все же продолжал держаться на расстоянии. А еще — он страшился той правды, которая маячила перед ним с тех пор, как Уэнсдей показала ему фотографию и медицинскую карту… И не знал, до сих пор, черт возьми, не знал, что же с ней произошло. В тюрьме отец ограничился коротким подтверждением того, что его мать действительно была хайдом — и Тайлер был настолько огорошен этим, настолько зол, настолько… испуган, что побоялся задать самый важный вопрос. Его отцу пришлось убить ее? Это ставило все на свои места: его закрытость, его упертое неверие в причастность Тайлера и желание защитить, сделать все, чтобы он… не повторил ее судьбу. Черт возьми, отец… Он не мог его осуждать. Даже напротив — так было еще больнее: понимать, что отец когда-то влюбился в изгоя, и эта любовь принесла ему одни страдания, забрав сперва жену, а теперь грозя забрать сына. Тайлер… не должен повторить их историю. Ненужный придаток и есть — отцу было бы легче без него, он поможет «Невермору» завершить свои исследования и уйдет. Если его отпустят. Если не сойдет с ума раньше. Даже если нет: его судьба определена. Просто по праву рождения. Ему нужно держаться подальше от Уэнсдей — он сглатывает скопившийся в горле ком, и кадык дергается, болезненно, неприятно. Или ей — от него. Не то чтобы она стремилась возобновлять с ним общение в каких бы то ни было целях. И хорошо. Им обоим так будет проще: на ненависти доверия не построить, и пусть Тайлер знал, что не все было игрой, Уэнсдей об этом знать не обязательно. Даже несмотря на то, что на очередной встрече с психологом он слишком отчетливо понял ответ на вопрос «Что ты хочешь для себя?». Ее. Внимание, язвительность, улыбку. Нет. Она все равно ему не поверит. Он с горечью вздыхает, сидя у небольшого искусственного пруда за стенами школы: это правильно, так и должно быть — но сердце разрывает от мысли о том, что она ненавидит его. Презирает. Возможно, жалеет, что не в ее руках был пистолет, способный убить, пройди пуля иначе. Ему хочется прямо противоположных эмоций. Уэнсдей холодна, замкнута и со своими странностями — но она нравилась ему, и на его ухаживания открывалась в ответ. Нехотя, после небольших конфликтов, когда ему приходилось в свою очередь закрываться от нее и говорить правильные, но не всегда приятные вещи; но, черт возьми, она шла ему навстречу, она поцеловала его, они были идеальным сочетанием… …Пока она не поняла, что половину своих действий он совершал не из чувств к ней, а подчиняясь приказам. …Пока он не плюнул ей в лицо, оголив все нервы и унизив, посмеявшись над ее уязвимостью… Ему хочется вцепиться руками себе в лицо. Ему хочется рассмеяться себе в ответ. Возможно — слабо утешает себя он — возможно, это в чем-то правильно. Им нельзя быть вместе, ей нельзя быть рядом с ним, а значит, пока она ненавидит его — она в безопасности. Он скажет себе что угодно, чтобы усилить убеждение держаться подальше. Главное, чтобы это работало, пускай сердце и щемит от тоски по ее сияющему взгляду. Он ведь наверняка был чуть ли не единственным, кто его увидел, так ведь?.. Внутри него борются благородство и собственничество: ему хочется искренне пожелать ей обрести счастье с кем-то другим… и в то же время закрыть ее сердце для всех. Оно только его. И он вырвет его — если она только попробует отдать его кому-то еще… Нельзя. Так нельзя. Ему нужно принять решение. Выверенное, правильное. Лучшее для нее. И он его принимает. Поэтому еще через несколько дней, когда она скучает, решает взять над ним еще один реванш или просто случайно оказывается рядом и что-то говорит, он отмахивается от нее и огрызается. — Я же сказал тебе, что не потревожу тебя, что еще тебе от меня нужно? — в его голосе слышится отчаянье, но вместо того, чтобы чувствовать удовлетворение, Уэнсдей сглатывает скопившуюся на языке горечь. — Оставь меня, черт возьми, в покое, — тихо чеканит он, зарываясь пальцами в волосы. — Ты сама, вроде бы, просила меня о том же. Вся его выдержка уходит на то, чтобы покорно играть свою роль. Отстраниться, отстраниться, отстраниться… Она явно не знает, что на это ответить, и, простояв несколько минут в тишине, уходит. От нее не укрылся ни его уставший вид, ни мятая футболка, ни даже едва заметная щетина — нужно быть непроходимой тупицей, чтобы не сопоставить все это с тем, что его не было на занятиях несколько дней. А еще, несмотря на болезненные слова, она слышала, как он их говорил: и если в этом не было горечи, то Уэнсдей абсолютно ничего не знает о людях. Она уходит — и понимает, что эта встреча ничего не прояснила и не стала очередной точкой в их отношениях. Даже напротив… скорее она окончательно дала понять, что точки в них не было. И в этом Тайлер совершает просчет. Уэнсдей снова задета, снова заинтригована — а разожженное любопытство хуже любого многоточия… «Ничто не проходит».