Каркнул ворон: "Никогда"

Ее тянет к нему. Не то чтобы она не пыталась это отрицать, но в школе все как-то слишком обыденно, таинственный преследователь молчит, и ей нужно куда-то направить поток мыслей. Ей не нравится, что они регулярно сходятся на нем. Возможно, именно поэтому — чтобы наконец разрядить постоянно преследующее ее напряжение, она в какой-то момент решает подойти к нему и задать являющийся предлогом, но все-таки интересующий ее вопрос. — Тебе действительно нравилось убивать? Он должен был быть огорошен, удивлен тем, что она к нему подошла, и уж конечно ответить ей и, возможно, даже раскаяться — чему Уэнсдей, безусловно, не поверила бы и, хмыкнув, ушла, утолив свое любопытство. Но все разворачивается по совершенно иному сценарию. Вместо того чтобы дать ей хоть слово, Тайлер сразу уходит в глухую оборону и злость. Как будто ему совершенно неприятно и не нужно ее внимание, как будто она назойливая муха, тянущая его в прошлое и мешающая жить. Как будто это она растягивает точку в их истории — в многоточие. В его голосе ей слышится мольба, но Уэнсдей не может понять, с чем она связана — и не кажется ли ей. Он слишком разный, слишком непостоянный — она не может понять его сигналы и не собирается вновь делать ошибку на его глазах. Возможно, именно поэтому, вместо того, чтобы ответить на его внезапную, беспричинную в ее отношении злость, она решив как следует проанализировать, понаблюдать, разобраться — уходит. Полная озадаченности и уязвленная. Опять.

***

Хайд рвется наружу. Каждый раз, стоит ему расслабиться, или стоит приблизиться к ней, он беснуется внутри, пытаясь перехватить инициативу — хотя бы в этом теле, лишь бы проявить себя, оскалиться, задеть. О да, ему хочется реванша, он безумно хочет отомстить за то, что их поймали, а ее податливость, ее страх… у них незабываемый вкус. Он помнит их на кончике своего языка, и это одно из прекраснейших чувств в мире — знать, что к тебе тянется одно из закрытейших, неистовых существ, Уэнсдей Аддамс. Возможно, мастер, впервые открывший монстра, чувствует в отношении хайда то же самое? Ее страх — первобытный, неожиданный для нее самой, о да, вечно безрассудная, не подвергающая сомнениям собственные действия любительница пыток и кровавых расследований все же скрывалась за маской, на деле оказавшись обычной девчонкой… Которая, при всей своей уязвимости, при сгоревших в угли чувствах к нему, не преминет восстать из мертвых и дать сдачи. Это восхитительно. Он хочет этого. Хочет чего угодно — потому что его порядком достала бессмысленная беготня по лесу и необходимость сдерживаться, лишь бы не пугать окружающих, лишь бы не делать их частью своего плана, не подвергать воздействию своей истинной натуры. Которая хочет одного: свободы. Но без мастера и должных исследований все равно не сможет ее получить. Податливость Уэнсдей… нечто особенное. Она цепляет его целиком, наполняя азартом и жизнью, не оставляя сомнений — он хочет ее. Хочет разорвать ее на куски и хочет упасть перед ней на колени, подчиняясь… или делая вид. Ради этого, впрочем, придется постараться. Возможно, даже не ему, нет… Его человеческой части. Тайлер ужасается этим мыслям, вновь обретая контроль. Опять. Они находят что-то общее — опять. Сливаются в единое, как тогда, в полицейском участке, когда он, задетый ее предательством, напитывался ее страхом, горечью ее поражения, блеском впервые испытываемых эмоций в ее глазах. Пусть даже ему тоже было больно. Он знал, что нравился ей. Надеялся… на то, что каким-то образом разгадка личности хайда не оттолкнет ее, что она поймет, успеет принять меры и будет все так же очарована им в конце. Но переоценил. Уэнсдей Аддамс подвластна импульсивным эмоциям столь же, сколь и обычные люди. Даже если умеет это скрывать. Внутри снова поднимается азарт. Это можно использовать. Между ними можно еще все вернуть. Отыграть… Нет, нет, нет. Руки трясутся: он знает, что ни Джош — его психолог, ни препараты не способны контролировать хайда, его влияние на… ну, мысли. На его мысли — хочется думать Тайлеру, но он знает, пытается примириться с тем, что между ними на самом деле нет этой грани: что все, что он думает, даже ужасное, даже извращенное, принадлежит именно ему. Это убивает его. Он отчаянно борется с самим собой — то делая успехи и находя с хайдом точки соприкосновения, позволяя себе смаковать отдельные мысли и воспоминания; то напротив, оказывается на десять шагов позади, когда чувствует вспышки агрессии, желание проявить себя — и пытается с ними бороться, лишь бы не выделяться, не пугать окружающих, не привлекать к себе внимания… Это не жизнь — он согласен с тем, о чем отчаянно ревет ему яростно стучащее в груди сердце, вечно сидеть в подземелье, вечно бояться с кем-то взаимодействовать, бояться поговорить начистоту даже с собственным отцом — ограничиваясь короткими двухминутными звонками. Но это что-то, это больше, чем участь вечно скованного путами испытуемого, которого до конца жизни будут пичкать седативными и заставлять ходить в туалет под себя. Ему нужно больше, он знает. Не может найти ничего нового достойного внимания лихорадочного разума, и потому снова возвращается к ней. Ему нужна Уэнсдей Аддамс, да, и может, в ином мире это могло бы быть правильным и доступным — но природа их отношений и его притяжения к ней слишком запутанна, чтобы всерьез думать об этом. Она вне игры — убеждает он самого себя, утопая в чувстве вины. Он не может так с ней поступить, только не снова. Даже если его человеческая, наивная часть хочет быть с ней, хочет извиниться, хочет внимания — ему нельзя к ней приближаться, потому что тьма внутри заставляет желать большего. Того, о чем он запрещает себе думать, боясь, что рано или поздно сможет сформулировать — чего. И все же даже в таком состоянии Тайлер отдает себе отчет, что слишком эмоционален, чтобы надеяться на собственные силы или на то, что сама Уэнсдей остановит его. Шестое чувство подсказывает, что при малейшем движении с его стороны она готовно вступит в сети — чтобы ударить так больно, как только может. Но сможет ли? Она ведь переоценивает свою способность быть холодной, особенно там, где вовлечен он. Может, теперь она и не испытывает к нему симпатию, а полноценно ненавидит — это все еще слишком яркое чувство, чтобы мыслить здраво. Черт… Пусть это будет презрением. Так будет лучше для всех. Ему кажется, он слышит отголоски дьявольского смеха, и морщится, прекрасно понимая, чем этот хохот вызван. Идиот. Он идиот — его ситуация не предполагает легкого решения, и пока кажется, что чтобы он ни делал, получается только хуже, пускай последствия не наступили. Пока. Суммируя: своим контролем он сам привлекает ее внимание. Это раз. Вечно бегать не получится. Она отталкивает его в ответ, стоит ему самому податься к ней. Это два. И это то, чего он хочет. Но он знает, в глубине души знает, что рано или поздно сдадутся и он, и она — и хоть Уэнсдей всегда будет настороже и не захочет допустить одну и ту же ошибку дважды… стоит ему вновь пробить барьер, и она не захочет его останавливать. Тот поцелуй был слишком искренним — для них обоих. Именно поэтому она смогла увидеть хайда — ведь так? О, он мог бы показать ей еще столько всего… Скапливающееся внизу живота предвкушение перешибает волна паники. На висках проступает холодный пот и он дрожит, прислоняется мокрым затылком к холодной стене и сползает вниз, на пол, уговаривая себя, бормоча под нос сплошные, бесполезные, отчаянные нет, нет, нет… Лучше он вспорет себе глотку собственными когтями, чем снова сделает ей больно — да, Тайлер отчаянно цепляется за эту мысль, отчаянно надеясь, что у него хватит самообладания хотя бы на это. Как ни абсурдно, мысль об этом… запасном, тупиковом, последнем плане успокаивает его. Заманивая в очередную ловушку. Потому что хайд, даже спящий — позволяющий думать, что его можно сдержать, но явно еще не бивший в полную силу — никогда на это не пойдет.

***

Бьянка неспешно движется по внутреннему дворику, наслаждаясь освежающим ветром после утомительной тренировки. Ей нравится это спокойствие: академия живет своей жизнью, но даже при таком скоплении людей все заняты собой и сбиваются в группы по интересам, не волнуясь о том, что там у других. Или у нее. Пусть даже она все еще обладает статусом королевы школы и, казалось бы, свита должна всегда быть рядом и заглядывать ей в рот. Нет, может, отчасти, так и было раньше, они все стали взрослее. Нападение Крэкстоуна и съехавшей с катушек Торнхилл сплотило их, помогло расставить приоритеты. Они все ученики, все объединены общим жильем и особенностями своего происхождения. Девиз «Невермора», такой банальный раньше, в одночасье обрел свой смысл. Ее взгляд привлекает непривычная картина. На скамейке — правда, на одной из самых неприглядных, тех, что стоят в тени колонн, сидит Уэнсдей Аддамс, задумчиво наблюдающая за тем, как в другом конце террасы Ксавье рисует звездное небо. Скрывается, как и всегда — впрочем, к ней просто так никто и не подошел бы. Их отношения стали менее напряженными, но никогда не теплели по-настоящему: может, та и попросила помощи у ордена с хайдом и помогла спасти академию, у них все же было слишком мало общего, чтобы общаться. Не говоря о том, что им обеим это не нужно. — Мрачные картины даются ему лучше всего, — замечает она, останавливаясь рядом. Уэнсдей, хмурясь, поднимает на нее вопросительный взгляд. Догадываясь, что так в лоб затрагивать дела сердечные не стоит, Бьянка решает перевести тему. Пока. К Ксавье можно вернуться позже — если, конечно, Аддамс вообще это нужно. — Странно видеть тебя на улице. Без крови на лице или не спешащей кого-то пытать, — она ведет рукой по воздуху, словно подчеркивая видимую мирность картины. Общаться вот так, словно нет между ними конкуренции и врожденного неприятия, несмотря на пережитое — тоже странно. Или это «их тема» — внезапно быть откровенными в самые неожиданные моменты? А может, Бьянке для разнообразия хочется не прессинга матери, не кучку подхалимов рядом, а простого, откровенного общения? Она хмыкает. Взаимодействие с Уэнсдей Аддамс едва ли входит в разряд «простых». — Энид с Аяксом опять устроили просмотр «Дневников Бриджит Джонс», а я больше не могу это слушать, — сухо цедит Уэнсдей, впиваясь в нее оценивающим взглядом. — Решила, что какое-то время можно провести на свежем воздухе. Ее можно понять, решает Бьянка. Странно, как они с Синклейр вообще сошлись: разные, диаметрально противоположные, они друг друга не убили и даже сдружились. Может, в Аддамс есть что-то, о чем она не знает? Или у нее тяга не только к садизму, но и к мазохизму? Та кивает ей на место рядом, и Бьянка садится. Какая милая картина: пережитая вместе смертельная угроза действительно сближает. — Удивительно, но мне не хочется добиваться твоего отчисления и даже мыть руки после того, как мы говорим, — с долей иронии замечает она. — Не думай, что после этих слов я буду чуть менее агрессивна на нашем следующем спарринге, — откликается Уэнсдей. Она усмехается и вглядывается в нарисованное темно-синее небо, почти движущееся, живое, затягивающее в пучину мыслей и оттеняемое ярко-желтыми звездами. У Ксавье действительно талант: и даже скорее не из-за известного, могучего отца, а вопреки. Уж ей ли не знать. — Любой ли рисунок можно оживить? — слышится рядом, отрывая ее от невеселых мыслей. Бьянка хмурится. В то время как считалось, что да, на уроках они также читали о нескольких случаях, когда великие медиумы терпели неудачу в самый важный момент. Было ли дело в их силах и состоянии, или же для рисунков действовали неизвестные им ограничения, нигде не упоминалось. По умолчанию считалось, что дело в первом. Интересно, однако, что Аддамс спрашивает это у нее. Неужели правда считается с ее мнением? Если так, все минувшее пошло ей на пользу. — Вряд ли, — помедлив, говорит она честно. — Насколько я знаю, раньше у Ксавье получалось работать только с одушевленными предметами на холсте. Хотя я слышала, его отец… действительно необычный творец. О неудачах Винсента Торпа не было известно никому. Уэнсдей кивает и обыденным тоном констатирует: — И наверняка полная задница. Ехидный смешок с ее стороны должен служить достаточным подтверждением этого факта. При раздутом самомнении, голова у Уэнсдей соображает хорошо: она виделась с Винсентом всего пару раз, и пускай в ее присутствии он был неизменно вежлив, от напускного очарования по ее спине проходила холодная дрожь. Слишком уж тот напоминал ее собственную мать — в самом плохом смысле. Она смотрит на Ксавье, вспоминает его бесконечные ссоры с отцом и знает, что может пожалеть об этом позже, но все же решает повторить: — Он неплохой парень. У нее было время переступить через детскую ревность: в конце концов, проблемы с культом и осознание, что Ксавье совершенно в ней не заинтересован, сделали свое дело. Не то чтобы ей сейчас были нужны отношения, но Бьянка достойна лучшего. Уж по крайней мере, того, кто не увлечен другой. Уэнсдей молчит, глядя на рисунок, и ей не остается ничего, кроме как поддержать тишину — однако спустя десяток секунд слышится твердый ответ: — Не заинтересована. Сталь в ее голосе не приносит ей радости, но Бьянка решает не отвечать. В конце концов, это их дело. Не ее. Пускай и мысль о том, что Аддамс наверняка раздражается от присутствия Галпина в академии ее забавляет. Бьянке сложно его понять, но уж ненависти — коли он еще один страдалец просто по праву рождения — у нее нет. Ксавье, словно что-то почувствовав, оборачивается и смотрит по сторонам — она знает, с его места этот темный угол точно не разглядеть. Уэнсдей рядом сидит невозмутимо, а тот, не увидев ничего подозрительного, возвращается к работе, размазывая желтую краску кистью и придавая звездам еще больше сияния. Красиво. Ночью наверняка будет выглядеть волшебно: не все с этим согласятся, но идея Уимс дать ученикам больше свободы после того, как они спасли академию, усиливала их сплочение и желание развивать навыки. Смотреть за ним работающим так привычно: руки медленно водят кистью, спина напрягается, когда он тянется в сторону или же мягко рисует уголком, выводя маленькие детали в полнейшей концентрации. Когда в их отношениях все пошло наперекосяк? Они больше не мучили друг друга, но порой… ей просто не хватало его рядом. Их совместных вечеров за просмотром кино или вот таких прогулок, когда она могла сидеть за его спиной и смотреть, как он рисует. Не думая ни о чем. Не придерживаясь никаких образов самой себя. Больше, чем по нему, она скучает именно по этому. По ощущению свободы быть той, кем является. — Знаешь, в этом году ты нравилась мне больше других именно тем, что тебе плевать на мою личную жизнь, — словно заученную фразу, быстро выдает Уэнсдей, вновь вырывая ее из воспоминаний. — Не хочу, чтобы это менялось, но если тебе интересно, он хороший парень и, наверное, друг, но его болезненная увлеченность дискомфортна. Особенно, когда он проявляет ее волнами. Бьянка удивленно смотрит на разоткровенничавшуюся девушку. Та выглядит не слишком довольной своей внезапной речью, но все же с неохотой договаривает: — И прошлый семестр отлично показал, что отношения только мешают. Ну да. Несмотря на то, что личность хайда было не утаить, о близких отношениях Тайлера и Уэнсдей знал только клуб. И это при том, что он тогда был с Аддамс на балу — у людей и изгоев удивительно короткая память. Бьянка фыркает. — Не думала, что соглашусь с тобой еще раз так скоро, — она вспоминает о проведенном лете, о том, как давила, шантажировала, упрашивала ее не уезжать в школу мать. — Время действительно многое меняет. Сейчас я отказалась бы от любых чувств, лишь бы иметь возможность жить своей жизнью. Скрепя сердце, она также могла признаться, что пусть ревность осталась в прошлом, Ксавье, наверное, ей по-прежнему нравился. Ее решимость оставить все как есть была вызвана лишь высеченным пониманием вопросом: какой смысл тосковать по тому, кто с тобой расстался? С тем, чтобы доставлять ей проблемы, неплохо справляется мать, так что Бьянка не собирается сама этим заниматься. Так будет правильней. Сам Ксавье, впрочем, тоже выглядит каким-то отстраненным: он проявлял к ней интерес в первые пару дней с начала семестра, а затем просто исчез, появляясь на парах, но не более того. Опять проблемы с отцом? Может, ей стоило бы подойти и спросить. Все же они не чужие люди. Уэнсдей кажется заинтересованной ее последней фразой и поворачивается к ней. — Даже интересно, кто способен настолько вывести тебя из себя? Дашь номер? В этом чувствуется слабая попытка пошутить — и какая-то ирония, в том, что они вообще сидят здесь и спокойно обмениваются жизненными трудностями. Впрочем, характер и острота Аддамс располагают. Когда та не пытается быть занозой в заднице. Бьянка пожимает плечами: — Моя мать. Уэнсдей вскидывает бровь, и в этом жесте, как ни странно, чувствуется сдержанное понимание. — Я настолько устала от ее постоянного присутствия в моей жизни на каникулах, что готова отказаться от любых чувств, лишь бы ее не видеть. Или, по крайней мере, не беситься каждый раз. Уэнсдей выглядит впечатленной. Бьянка думает, что и сама, возможно, слишком разоткровенничалась — но Аддамс хотя бы не из тех, кто будет трепать языком, а высказаться порой полезно. Раз уж послать мать прямым текстом она не может. — А она действительно знает свое дело, — говорит Уэнсдей и притопывает ногой в такт неприятному наблюдению. — Возможно, это отличительная черта всех матерей. Бьянка фыркает, вспоминая, как мать Уэнсдей приветствовала ту в конце прошлого семестра: ее обходительные, воздушные объятия и поцелуи — просто умора. Хотя в чем-то лучше вымученных, неискренних объятий, над этим хотя бы посмеяться можно, хотя даже улыбающейся Аддамс замечена не была. С другой стороны, Бьянка не замечала, чтобы та была в чем-то ограничена. Эта мысль отдается горечью: она многое бы отдала за сколько-то понимающее или, по крайней мере, принимающее отношение. — Возможно, — бормочет она и поднимается со скамейки. Уэнсдей, кажется, тут же теряет к ней малейший интерес. Уходя со двора, она не замечает, что Ксавье провожает ее задумчивым взглядом.