Каркнул ворон: "Никогда"

Она видит калейдоскоп рук — Вещь и его множественные копии в хороводе отплясывают джигу-дрыгу, топот его пальцев и музыка словно в тумане, давят на черепную коробку, отдаются эхом в голове, и она пытается сфокусироваться, зацепиться за что-то… Рука, руки — сильные, без множества швов, цепляются за ее кофту, тяжелое дыхание нависает сверху, и она поднимает взгляд, встречаясь со злыми, темными глазами, которые смотрят прямо в душу, смотрят сквозь, сочатся такой ненавистью, что может испытывать только она сама. Она мечется, делается шаг назад, упирается спиной в преграду и тут же чувствует холод позади — а когда оборачивается, за ней ничего нет, лишь сокрытая мраком лестница, за которой ничего не разглядеть, потому что происходящее по-прежнему размыто. Взгляд вперед — и сердце замирает в горле, заставляя захлебываться в собственной беззащитности, потому что этот взгляд — нежный, заботливый, восхищенный вызывает дискомфорт, надежду и гордость — потому что ее понимают, ее возвели на пьедестал, ей знают цену, ее не хотят отпускать. Капли крови не спеша падают сверху: одна, вторая, на плечо, макушку, ворот рубахи, и грудь сдавливает в тиски, щемит предвкушением и надеждой… Вокруг становится чуть светлее — не голубоватый полумрак, но желтоватый флер, как от тусклой лампы, и она чувствует чье-то, его присутствие, тепло, исходящее от его груди и подается вперед, зная, губы растягиваются в довольной, сытой улыбке… Тьма полна крови, криков и предвкушения. — Для той, кто запустил пираний в бассейн за то, что твоего брата заперли в шкафу, ты слишком снисходительна, — вышептывает он ей в губы свое превосходство. Уэнсдей фыркает, глядя прямо ему в глаза — одержимые, темные, отмечая, насколько расширены зрачки, и медленно проводит пальцем по влажному виску. Воздух между ними словно кипит. Их близость — самое естественное, что существует на этом свете. Он принимает ее, не подвергает сомнениям черты характера и увлечения, и это чертовски приятно — быть с тем, с кем всегда можешь быть собой. С тем, кто восхищается тобой больше тебя. С тем, кто знает твою ценность, и ни на что ее не променяет. Уголок его рта вновь приподнимается в улыбке. Она обхватывает его за шею и притягивает к себе. Уэнсдей резко садится на кровати и делает вдох. Премрачный Эдгар, что это было? Она закрывает глаза, считает до десяти и пытается успокоиться: помогает слабо, сердце скачет как бешеное, причиняя дискомфорт и заставляя поморщиться собственной слабости. Это сон. Всего лишь сон. Ничего важного, ничего необычного. Разве что ей не снятся «всего лишь сны». С тех пор, как она впервые столкнулась с Гуди и получила свой дар, с которым, к ее неудовольствию, нельзя совладать: лишь подстроиться, влиться в его поток. Какая ирония. Из всех возможных итераций ей достался не только «вороний» дар, но и невозможность его контролировать привычным ей способом. Впрочем, может, в этом и есть смысл. Очередной вызов, коих в ее жизни было немало, и выбирала она только стоящие. И если возвращаться к снам, Уэнсдей прекрасно знала, что не все они были вещими, но все — отражали творящийся в ее голове сумбур. Холодные руки смыкаются на простынях. Она в своей комнате. Она необязательно будет целовать Тайлера: то, что она видела, лишь искаженное воспоминание — сейчас между ними даже близко нет тех эмоций, что Уэнсдей считала в своем сне. Побочный эффект ожиданий общества. От которого, к ее неудовольствию, не удалось скрыть всей истории. Пусть даже чувствовать признание приятно, побочный эффект в виде внимания абсолютно того не стоит. Теперь Уэнсдей знает это наверняка. Она слишком устала чувствовать на себе вопросительные взгляды окружающих и отмахиваться от настырной Вещи, который твердо решил измучить ее вопросами в качестве платы за долгое молчание. Недели в школе тянутся словно вечность — а совсем скоро еще и родительский день, неужели ей и так мало пыток? Сердце колотится в груди неприятно быстро, и Уэнсдей не знает, что думать, не знает, как не вспоминать увиденное, но она устала, устала от постоянного ощущения его присутствия, от того, что ей постоянно нужно делать выбор, соответствовать ожиданиям, продолжать быть самой собой, в конце концов. Отстраненной. Независимой. Без привязанностей и сожалений. Она с радостью бы воспользовалась любым артефактом, ускоряющим время — как известно, оно лечит. В детстве, несмотря на скепсис к банальностям, ей пришлось убедиться в этом на собственном примере, но сейчас все как будто ощущается больнее, как будто эту рану продолжают тревожить, как будто… она сама постоянно бередит ее. Уэнсдей откидывает одеяло и встает с кровати, чтобы вылезти в окно. Свежий, уже морозный осенний воздух охлаждает ее тело и мысли. Скоро придется носить куртки, чтобы поддерживать приемлемую температуру, зато антураж и внутренний жар будут идеально соответствовать ее внутреннему мироощущению. Заземляя. Охлаждая. Именно таким должен быть ее разум: острым, беспристрастным, сосредоточенным. Она кладет руки на бортик балкона, впитывая лед предплечьями и делая глубокий вдох. Будь ее воля, она бы сменила режим на ночной: пускай время от времени она специально просыпается и занимается своими делами именно в ночи, академия, да и большая часть остального мира живет днем. Необходимая жертва — пока она не сможет распоряжаться и этой частью жизни полностью по своему усмотрению. Где-то вдалеке хрустит ветка, и она переводит взгляд на темные полосы деревьев. Раз уж сегодня не полнолуние, остается не так много учеников, которые бы стали ходить по лесу. В сущности, только двое: она и он. И она, очевидно, находится у себя. Усталость накатывает новой волной, смывая остатки поднявшего ее сна. Глаза впериваются во тьму, хоть Уэнсдей прекрасно знает, что она увидит. Привычная собранность уступает место безразличию: даже если он заметит ее, это ничего не изменит. Она вышла на балкон не ради него. Но может, немного — из-за. Спустя несколько минут беспристрастного наблюдения среди деревьев показывается едва различимый силуэт — сгорбившись, будто от ран или усталости, он медленно движется ко входу на территорию замка, даже не подняв голову. У нее нет сил на то, чтобы закатить глаза. Или на то, чтобы уйти сразу, получив подтверждение своим мыслям. Проводив его взглядом, она издает усталый вздох.

***

Он бредет по лесу после «охоты» — удивительно, что ему вообще позволили провести это время на воле — окровавленный, в одних только брюках, он фокусируется на звуке своего тяжелого дыхания. Мелкие ссадины от царапавших бока веток затягиваются, холодя кожу: почти привычно, почти приятно. Тайлер медленно потирает слипающиеся глаза. Ему непривычно думать о том, что «Невермор», как бы он ни относился к нему раньше, может действительно стать его новым пристанищем. Домом… Ха! Как будто он вообще помнил, что такое дом — уж точно не после смерти матери; счастливое детство осталось в его памяти счастливым болезненным пятном. Если подумать — что вообще такое «дом»? Место, где можно бросить кости, не боясь, что за тобой придут? Пожалуй, для него это сейчас наиболее точное определение. Лучше, чем ничего. Явно лучше, чем скрываться в лесах или быть прикованным цепями в пещере, не зная, что от тебя хотят и сколько тебе осталось. Лучше, чем жизнь под боком у оградившегося от него отца, не заметившего перемен и пытающегося отобрать то немногое хорошее, что он пытался находить. Лучше, чем исполнять приказы психопатки, заигрывающей с ним, словно с ребенком, и поглаживающей по щеке с бросающим в дрожь подтекстом. Все — фальшь. Суровая правда, что есть у него сейчас, куда приятней. Лучше суровая честность, чем вязкая ложь. Всю свою жизнь он раз за разом убеждался в этом. Что ж, сейчас он хотя бы частично добился того, чего хотел. Зайдя на террасу у замка, с которой можно легко (может, не так легко в его текущем состоянии) проскочить в его покои, Тайлер краем глаза замечает какое-то движение — инстинкты заставляют его дернуться и резко повернуться направо… чтобы устало выдохнуть: — А, это ты. Ксавье, опуская руки с ведерком краски и кистью, одаривает его снисходительным взглядом. — А это ты. Тайлер фыркает: какой абсурдный ответ. Он хмурится и переминается с ноги на ногу в нерешительности. Какой там кодекс для подобных ситуаций: просто пойти дальше? Продолжить разговор? Пробормотать очередные, ненужные никому извинения? — Удивлен, что ты вообще со мной разговариваешь, — слова срываются с губ прежде, чем он успевает осознать их. И, пожалуй, звучат с большей иронией, чем следовало бы. Ксавье пожимает плечами: — Я тоже, — тот отворачивается к импровизированному холсту, будто бы совсем не напрягаясь от его присутствия, и делает еще пару мазков. Удивительное безрассудство. — Но раз уж ты здесь… Тайлер смотрит на его работу — словно возвышающийся над ними с абсурдной высоты роста силуэт, без единой черты очеловечивания, но с пронзительными голубыми глазами… Он кажется ему смутно знакомым. Приходится прищуриться, будто бы это поможет понять, ухватить вложенную суть… — Убил кого-нибудь? — прерывает его созерцание Ксавье. — А? — Тайлер теряется и тут же усмехается, — нет. Ну… не считая оленя, — ему неловко говорить об этом. Как будто бы он делает что-то постыдное. Как будто бы в этом его вина. А может, потому что знает, оленьих туш ему недостаточно и боится, что вернется к тому, с чего начал? Тело слабеет, и он делает пару шагов к бетонной перегородке, за которой стоит Ксавье, чтобы опереться о нее. Его взгляд падает вниз, на несколько лежащих на плитке блокнотов: из одного из них едва выглядывает вырванный лист со знакомыми черными косичками… Ксавье перехватывает его взгляд. — Она почти со мной не разговаривает, — зачем-то говорит тот. — Не то чтобы у меня было желание навязывать ей свое общение. Тайлер удивленно смотрит на соперника. Между ними что-то произошло? С чего вдруг такая миролюбивость в отношении Уэнсдей? Уж он-то лучше других знает, как Тайлер поступил с ней. Как же приятно было впитывать его бессильную ярость тогда… Достаточно. Сейчас все иначе, одергивает он себя. — Ты удивишься, но со мной тоже, — делится в ответ Тайлер, и, ощутив смесь горечи и стыда, упирается лбом в бетонную перегородку. Ксавье фыркает. — Ну, не то чтобы ты этого не заслужил, — беззлобно, словно подтрунивая над ним, замечает он. Тайлер почти смеется — и это самое близкое к беззаботной беседе, что у него было за последние месяцы. — Точно. Странное у них выходит сочетание — парочка отшельников, разделенных общим любовным интересом и желанием насолить друг другу. Со стороны Тайлера, правда, этого желания явно было больше — если подумать, Ксавье никогда не пытался доставить ему проблем, лишь преследовал свои цели. Даже с испорченной фреской тогда удалось обойтись малой кровью: отец говорил, что на мерах настаивал Торп-старший. Для Тайлера, впрочем, не было секретом, что и сам Донован облегченно вздохнул, сдав его в тот исправительный лагерь. На какое-то время избавившись от проблем и нерадивого отпрыска: в какой-то степени та ситуация была лишь удачным предлогом. Понимал ли отец, что сам Тайлер тоже прекрасно это знал? Он прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Это в прошлом: теперь они с отцом хоть как-то, но общаются. Да, мало, да, неловко, но тот вытащил его из психушки и пытается, наконец, действительно быть отцом. Хотя бы отдаленно. Не потому что он — хайд, убеждает Тайлер себя. Но, скорее, из-за чувства вины. Перед ним и перед матерью — да, это ближе к правде. Настолько ближе, что спрашивать прямо он ни за что не решится. Слишком больно. Ему приходится сглотнуть эту мысль: горько знать, что отец не видит перед собой живого человека. Тайлер — все еще придаток. Все еще… болезненная ответственность. Не любимый сын. Даже… не просто сын. Рука зарывается в волосы, и он мажет лбом по шершавой бетонной поверхности перегородки, прежде чем выпрямиться. Не время предаваться жалости к себе. — Прости, что… испортили тогда твою работу, — слова даются нелегко и ничего уже не исправить, но это меньшее, что он может сделать. Им все равно придется сосуществовать в этой школе вместе. И он, может, и хотел этого тогда, но знает, что это было глупым поступком, и первопричиной был не сам Ксавье. Даже если тот ему никогда не нравился. «Я не плохой человек», — умоляет он себя. Ксавье отмахивается. — Не худшее, что ты сделал. — Украл у него Уэнсдей, язвительно подсказывает внутренний голос, и Тайлер испытывает смущение и, к своему стыду, гордость. — Я о ложном обвинении в твоих… гм, поступках, — поясняет тот. Тайлер чувствует укол совести за то, что тогда вместо него за решеткой оказался он. Но даже сейчас хайд с ним явно не согласился бы. В конце концов, этот выбор сделала Уэнсдей — не он. Что за глупые отговорки. Как будто не они с Лорел посодействовали. Как будто ему не нравилось дергать за ниточки, расставляя фигуры в нужном порядке. — И за это тоже, — Он медлит, думая, стоит ли портить новоявленный статус-кво между ними, и решает, что честность, приправленная иронией, все же не повредит. — Хоть это была идея Гейтс, не то чтобы я сильно протестовал… Ему нравилось. Нравилось упиваться властью, нравилось быть кукловодом, нравилось знать, что Уэнсдей выбирает его. Ксавье фыркает. — Знаешь, ты мудак, — говорит тот, и кончик губ Тайлера подрагивает в улыбке. Какая освобождающая честность. Он не удерживается и усмехается, замечая, что и сам Ксавье отвел кисть в сторону и улыбается. — Но честный мудак, — заключает тот, пожимая плечами. Краска вязко капает на траву, подчеркивая безмятежную тишину. Улыбка становится шире. Да, пожалуй, лучшей ноты, чтобы закончить этот разговор, между ними уже не будет. — Спасибо, — бормочет он и отталкивается от перегородки, чтобы поковылять в сторону своей комнаты. Разум, может, и взбодрен этой беседой, но тело все еще требует отдыха — много отдыха, лечь на кровать и забыться сном на сутки-другие. Побочный эффект принимаемых им трав. Ему удается добрести до края двора, аккурат туда, где начинается арка, когда его настигает неуверенный голос Торпа. — Галпин! — зовет Ксавье, немного повышая голос. Когда Тайлер останавливается, он, уже тише, продолжает. — Ты… извини, что тогда так вышло. Отец настоял на том, чтобы меры не ограничились словами. Тайлер только криво усмехается. Не у него одного отец всегда знает, как лучше. — Ничего. Мой отец тоже не сахар, — говорит он. Ксавье посылает ему кислый взгляд. — Твой тебя хотя бы любит. Между ними повисает пауза. Тайлер задумывается: ведь действительно любит. Несмотря на все их сложности в прошлом, на не исчерпавшую себя до конца обиду, он точно знает — отец до последнего отказывался верить, что он хайд. А когда понял, воспользовался шансом вытащить его и теперь пытается… неловко, но наладить общение. — Может, твоему просто тоже нужна шоковая терапия, — фыркает он, и Ксавье отвечает кривой улыбкой и вежливо покачивает головой. Тайлер и сам когда-то встречал любые мысли о том, что Доновану не все равно, подобным скепсисом. Но не ему лезть в дела чужой семьи. Со своей бы жизнью разобраться. Вздохнув, он кивает Ксавье: говорить тут больше не о чем, а усталость накатывает все сильнее. Снадобье Уимс и Шварца действует, но после трансформаций он чувствует себя как выжатый лимон. — Тебе помочь? — мягко бросает Ксавье ему в спину. Тайлер вскидывает руку вверх, чтобы махнуть ладонью. — Это было бы слишком. Заходя в холл, он слышит, как на террасе раздается тихий смех.