Каркнул ворон: "Никогда"

Уэнсдей постепенно перечитывает пыльные фолианты из тайника «Беладонны», узнавая множество любопытных, но по сути бесполезных фактов об истории этого места, о бывших директорах школы и о том, какие заклинания ранее применялись в стенах академии. Самих формул в книгах, однако, нет. А главное, фигура, которая ее интересует — даже если ей и удается отыскать хоть упоминание о ней в одном томе из десяти, описывается как дух школы и… на этом все. Помимо собственного нутра, банальная логика говорит, что о вороне мало информации не просто так. Единственный раз, когда Уэнсдей сталкивалась с подобным, это было связано с неистовым существом, которое стало угрозой академии и городу. И ей самой. Второй раз она этой ошибки не допустит. Нужно копать как можно глубже: возможно, все же обратиться за помощью к клубу или к родителям. Энид и Аякс периодически присоединяются к ней в поисках, но прогресс идет ненамного быстрее. Если бы они все не сидели рядом и она не успела убедиться, насколько тяжело что-то найти, она бы даже усомнилась в их усердии. Но нет. Здесь точно что-то не так. Прошло всего несколько недель, да, в порядке вещей не слишком большой срок, но если посчитать часы — они явно должны были найти больше. Понимание, что ее усердия недостаточно, выводит из себя, и если бы она могла встряхнуть время, так бы и поступила. А затем еще раз и еще. Пока не получит ответ. Единственное, что удалось выудить Уэнсдей — дух птицы стал хранителем этого места еще до того, как здесь воздвигли замок. Кажется важным. Позволяет спекулировать о том, почему тот вернул Уимс, но тоже ничего конкретного не дает. Разочарованная, она поднимается на поверхность и быстрым шагом пересекает несколько каменных арок. На этом ее «удача» и не думает заканчиваться, так что Уэнсдей запинается и уверенным темпом летит вперед, когда ее перехватывают чьи-то руки. И тут же исчезают — ее изначальному облегчению, а следом — раздражению, когда она понимает, кто перед ней. — Извини, — тихо говорит Тайлер. Она приподнимает бровь, думая, что сказать. В конце концов, если бы не он, даже ее выпестованной тренировками ловкости не хватило бы, чтобы избежать удара. — Ничего, — правила вежливости никто не отменял, но это «спасибо» она имеет право не говорить. Слава По, обошлось без видений. — Что ты здесь делаешь? — требует она, когда понимает, что он ждет ее реакции. Нутро распаляется яростью от его наглости находиться рядом и молчать: как будто он имеет на это право. И он его определенно не имеет. — Я… дышал свежим воздухом, — кажется, удивившись ее напору, медленно отвечает он. И добавляет: — Тебе стоило бы реже ходить на улице по ночам, — это звучит почти мягко, словно… просьба. Уэнсдей щурится. У нее нет желания выяснять, насколько она может ему верить, но это, видимо, все-таки нужно будет сделать. В целях собственной же безопасности. — Я учту. Но если кто-то захочет меня убить, вряд ли замок его остановит, — явно колкость, направленная на себя, тем более, что она посылает ему еще более обжигающий взгляд. Из них двоих это он пытался ее убить — и пусть не своими руками, можно считать, что в этом преуспел. Ей же даже не довелось нормально подвергнуть его пыткам. Тайлер, будто осознав то же самое, поднимает руки и делает несколько шагов назад. Вот так легко? В подобной искренности с его стороны есть что-то фальшивое. Трусость — одна из низших черт человеческих сущностей. Не то, что ожидаешь от такого существа, как он. Не то, кем он является. Уэнсдей заставляет себя держать ладони разжатыми, несмотря на вскипающий внутри гнев. Ее злит, что он так просто уходит. Ее злит, что ее это злит. В том, что она перестает следить за языком, нет ничего удивительного. Но есть прискорбное — для нее же самой. — Даже ничего не ответишь? Например, что не собираешься на меня нападать? — останавливает его она, и отсутствие яда в собственных словах заставляет ее сделать шаг вперед, будто физически подчеркивая угрозу, которую она представляет. — Ты все равно мне не поверишь, — он усмехается и качает головой, будто совершенно не задетый ни сутью вопроса, ни инициируемой близостью. — И мы оба знаем, что даже если бы я собирался напасть, наверняка не мог бы тебе в этом признаться. Я пойду, — он кивает ей и разворачивается, чтобы уйти. Наглость. Он не смеет вот так просто игнорировать все, что было. Не смеет даже не сбегать, а вальяжно уходить — как будто они приятели, а не враги. — Как ты контролируешь хайда? — хлестко, требовательно спрашивает Уэнсдей, ненавидя это чувство бессилия, роль догоняющего, и Тайлер на несколько мгновений вновь замирает. Его пугает, насколько он был прав в своих заключениях о том, что стоит ему попытаться отстраниться — Уэнсдей не даст этого сделать. Ей ведь нужно знать. Она наблюдает за тем, как медленно вздымаются его плечи, и будто бы… видит его внутреннюю борьбу. Или, может, чувствует? Чьи это были мысли только что? Тайлер вновь читает ее как открытую книгу, или она просто надумывает, потому что боится этого? Он медленно разворачивается к ней. — Мы не разговаривали несколько недель — и не должны этого делать, — констатирует он не слишком убедительно, прекрасно понимая, что делает только хуже. И Уэнсдей с ним согласна. Ох, как же она согласна и как же злится на саму себя, что ей важно знать ответы на свои вопросы — на вопросы к нему. Только вот… должны кому? Любопытство снедает ее до самого нутра. Знакомый азарт не сулит ничего хорошего. — Знаю, — слетает с ее губ. «И все-таки ты мне отвечаешь», — удовлетворенно отзывается внутри. Тайлер засовывает руки в карманы потертых брюк и медлит. Она успевает внимательно рассмотреть его лицо и отметить мелкие поведенческие детали — как он дышит, как опирается о колонну, как хмурится, глядя в одну точку; и, наконец, отвечает. Слишком податливо, на ее взгляд, но, по крайней мере, он удовлетворяет ее любопытство. — Я его не контролирую, — спокойно говорит он. — Мне вкалывают различные препараты, как и говорила Уимс. И хайд периодически высвобождается, просто я нахожусь в изоляции от остальных, чтобы никто не пострадал. Звучит логично. Его не приняли бы в академию, если бы он представлял явную и полностью неконтролируемую опасность, хотя «препараты» все равно звучат не слишком убедительно. Интересно, кто их готовит — но его изоляция имеет смысл; к тому же, не считая пары вспышек гнева, направленных в ее сторону, Уэнсдей не видела, чтобы он выходил из-под контроля. А в лесу он может охотиться: кроме нее в академии нет людей, которые покидали бы ее территории ночью, не считая оборотней — и тех запирают в клетках, да и «выходы» Тайлера наверняка происходят по такому графику, чтобы неприятностей не произошло. Допустим, она ему верит. Пока. Что не нравится ей больше, чем белые пятна в задумке Уимс, так это то, что Уэнсдей слышит его усталость. Такую же, как у нее — может быть, даже больше. Возможно, именно поэтому и не решается съязвить о том, что видела его в лесу. Кольнуть, задеть — отыграться за то, что воспользовался ей, пусть даже таким мелочным способом. Каждая такая шпилька приближает ее к очищению. Месть сладка горячей — особенно если смаковать ее по кусочку. Пока Уэнсдей смиряет его испытующим взглядом, Тайлеру хочется… просто уйти, сбежать от нее, чтобы избежать продолжения очередного короткого, но сложного разговора. Он устал, измотан внутренней борьбой с собой и необходимостью скрывать ее, а потому делает глубокий вдох и просто… продолжает говорить, зная, что у девушки хватка питбуля. Может, хоть тогда она оставит его в покое? Или сделает шаг навстречу и примет его в свои объятия. Мечтай… — собственные мысли бьют под дых. — Он периодически просыпается, он влияет на мое поведение, — сердце пропускает удар, и его начинают раздражать собственные оправдания, а руки сами собой сжимаются в кулаки. — Не обольщайся, не думай, что ты в безопасности и что перед тобой стоит милый несчастный мальчик Тайлер, — последние слова он практически выплевывает ей в лицо и делает шаг вперед, еще не зная, что именно намерен сделать, но уже чувствуя, что эмоции берут верх. Уэнсдей напрягается, но не отступает. Что ж, она сама этого хотела. Его ладони ложатся на хрупкие предплечья, сжимая — пальцы скользят к пуговицам на рукавах, позволяя очертить, почувствовать горячие участки ее кожи, не вызывая при этом видений, не заставляя ее отшатываться от него — скорее из чувства упрямства, но как же ему все равно. — Мы — одно целое, — резко выдыхает он, впиваясь в нее потемневшими глазами, — от этого не избавиться. Чем бы меня здесь ни накачивали, как бы ни пытались интегрировать меня в общество изгоев… — его голос становится тише, злее, — я убийца. Я неуправляем. — Он сжимает пальцы, слегка царапая кожу, и обрывает: — Не забывай об этом. Уэнсдей понимает, что тяжело дышит, только когда он начинает удаляться от нее. — Ответь мне, — выпаливает ему в спину она, вновь чувствуя себя проигравшей, уязвленной, брошенной, потерявшей контроль. И уговаривает саму себя, что этот вопрос будет последним. Это неправильный вопрос, вновь распарывающий старые раны, но почему-то ей критически важно услышать ответ именно от него. И сейчас — кажется ей подходящим моментом. Вопреки здравому смыслу. Потому что, учитывая их отношения, подходящего момента не должно быть никогда. Тайлер, такой же спокойный, такой же уставший, как и несколько минут назад — будто бы и не было этой вспышки — этого момента между ними, поднимает на нее вопросительный взгляд. Она медлит. Напрягается, не понимая, было ли это очередной игрой или это то, какой он есть сейчас: разделяющий тело и разум с хайдом. Как жаль, что дневник Фолкнера не дал ответа на многие ее вопросы. Все, кто избавляются от знаний, достойны смерти самым жестоким образом, мрачно думает она. К ее удивлению, Тайлер терпеливо ждет. — Как ты понял, какой ко мне нужен подход? — вопрос отзывается ноющим чувством в груди. Она чувствует себя жалкой только потому, что озвучила это, потому что признала свою уязвимость. Но этого нельзя допустить вновь: шаг оправдан хотя бы этим. Уэнсдей умеет жертвовать меньшим. Тайлер горько усмехается и отводит взгляд, глядя уже не на нее — а куда-то за ее спину. Какая удивительная робость. Ей почти хочется съязвить, пока Уэнсдей не понимает причину. И кроется она в ней. Выходит, ей неприятно, что он избегает контакта с ней — когда контролирует себя, когда… чем бы это ни было, хайдом или просто эмоциями, не заставляет его поддаваться инстинктам. А еще она боится его ответа. Это непривычно и неприятно — хотя, справедливости ради, в отношении него она испытывает это чувство слишком уж часто. Еще один повод просто покончить с этим. — Ты так и не поняла, — тихо говорит он, и хоть в его тоне нет и намека на провокацию, на очередную игру, Уэнсдей еще сильней чувствует, что ответ не сулит ничего хорошего. Дыхание сбивается. Она вновь ловит на себе его взгляд, и он покачивает головой, словно бы продолжая удивляться, убеждаясь в том, что Уэнсдей действительно ждет его ответ. — Уэнсдей… — неуверенно начинает он и замолкает, словно думая, как правильней об этом сказать. Когда он вновь начинает говорить, его голос сочится сожалением и тоской. — Ирония в том, что я не искал к тебе подход. Просто был таким, какой я есть. И… Он прикрывает глаза и отворачивается. Слышится вздох — один на двоих — и сердце сдавливает осознанием, от которого уже не убежать. Никогда было не убежать — сколько ни пытайся. Возможно, она знала все это время. Ведь его ответ… …значит… — Я действительно тебе понравился, — почти вопросительно заканчивает он. Уэнсдей сглатывает подступивший к горлу ком. Это слишком. В висках стучит, грудь сдавливает болью — как будто снова бьют в спину, в сердце. Только вот она слишком хорошо знает, что уж сейчас смертельной опасности нет, обмана нет, и взять себя в руки, сместить фокус внимания на что-то более важное просто не получается. Более важного сейчас попросту нет. — Глупо отрицать очевидное. — Совладав с голосом нехотя признает она, хотя внутри все дрожит. И видит, ей кажется, что видит, как он борется с собой, как подается к ней, но… — …Это хуже всего. Она огласила свой приговор. Сталью и холодом. Искренний и горький. Его плечи вздрагивают, словно она ударила его плетью, но Уэнсдей не готова и не намерена продолжать диалог. Слишком больно, слишком неожиданно, слишком много нужно обдумать. Как будто за этот месяц в школе она не перебрала в голове всевозможные мысли?.. Развернувшись на месте, она быстрым шагом уходит во мрак ночи, в Офелия-холл, в холодную темную кровать, где никто не потревожит ее мысли и спокойствие. Глупо, наивно, по-детски. Все равно, больше, чем теперь, это уже невозможно.