Каркнул ворон: "Никогда"

Он наблюдает. Сегодня родительский день, два дня до 13 октября — и Тайлер… попросту растерян. Большинство учеников расслаблены, и хоть кто-то по-детски закатывает глаза, кутаясь в объятия взрослых, атмосфера в школе… слишком радостная. Ему это непривычно. В Джерико, конечно, было место веселью, но чаще всего оно ограничивалось какими-то мелочами, обрывками смешков да улыбок — в мимолетных разговорах или школьных хулиганствах. В последний год там, когда он устроился на подработку, чтобы в будущем позволить себе колледж, этого стало в разы меньше — хотя не то чтобы Тайлер скучал по своим бывшим приятелям. Хоть сдерживаемая, но явно демонстрируемая агрессия к нему стала сходить на нет, и кто-то даже пару раз перебрасывался с ним краткими указаниями, просьбами и даже сплетнями, он по-прежнему знает, что является чужаком. Достаточно просто посмотреть вокруг — даже не сегодня, в любой другой день — в любом конце школы будет множество расслабленно беседующих учеников. С кем угодно, но не с ним. И если этого мало: почти всегда на мгновение, на долю секунды замолкающих, почувствовав его приближение. Не то чтобы его это сильно напрягало — даже напротив, его куда больше насторожило бы желание с ним пообщаться, но одиночество отнюдь не убеждало в том, что ему дали шанс, что Тайлер больше не загнан в угол. Даже если, в общем-то, он привык и предпочитал быть одиночкой. Нет, нет и нет. Он медленно прогуливается по второму этажу школы, рассматривая внутренний двор: вот Энид болтает с Йоко, воодушевленно улыбаясь; Бьянка что-то вытаскивает из сумки и передает Кенту, заставляя того довольно ощериться. Могла ли бы его жизнь быть такой же беззаботной, если бы «Невермор» не изгнал хайдов еще до его рождения? Если бы отец сразу открыл ему, кем была его мать? Его внимание привлекает знакомый силуэт впереди — кажется, Ксавье, стоящий к нему спиной, не слишком довольно разговаривает с женщиной перед ним. Темнокожая, миловидная, судя по глазам — сирена. Может, это его мать? Он не слишком интересовался его жизнью, но где-то слышал, что у того не слишком хорошие отношения с родителями. Тайлер не собирается подслушивать, но направляется в их сторону — глупо делать крюк по надуманным причинам. Ему пора спускаться в сам двор, отец скоро должен подъехать; пускай между ними установился хрупкий нейтралитет, заставлять его ждать он не хочет. Привычка быть удобным, не вызывающим раздражения, если дело не касается чего-то слишком важного, въелась в его нутро слишком сильно. Тайлер проверяет телефон, и на мгновение теряет концентрацию: в него врезается девушка, судя по шапке, горгона — мимолетного взгляда хватает, чтобы понять, что он видел ее на занятиях. Из ее рук вылетает несколько журналов. — Ох, извини, — неловко кривя губы, отвыкшие от нормальной улыбки, он наклоняется, чтобы помочь ей, но горгона оказывается шустрее. Быстро подняв свои пожитки, она пожимает плечами и качает головой: — Ничего страшного. Он ничего не может с собой поделать, но усмехается. Такое в этой школе ему могут говорить только горгоны. И Уэнсдей, пожалуй. Но не с таким расслабленным выражением лица. Еще раз виновато улыбнувшись — скорее по привычке блюсти образ, пусть и смущенный обычностью этой внезапной стычки, он идет дальше. Подобие улыбки сползает с лица быстро, а по мере приближения к Ксавье в груди скапливается плохое предчувствие. — …делать ей больно… — напористо говорит женщина и, заметив его, замолкает. — Здравствуйте, — кивает Тайлер из вежливости, быстро осматривая ее. Вычурный серебристый костюм, духи с цветочным запахом, явно дорогие кольца на пальцах — разве что ожерелья на шее не хватает для полноты картины. Женщина окидывает его подозрительным взглядом, и он смещает фокус на Ксавье. Тот выглядит каким-то… потерянным. Пусть они не общались много, даже не звериное — человечное его нутро бьет в колокольчики и шепчет, что что-то тут не так. Но что? — Все нормально? — не то чтобы Ксавье смог или захотел бы отвечать честно, если причина его состояния в женщине рядом, но вопрос вырвался сам собой. Пусть до приятелей им далеко, проблемы с родителями Тайлер прекрасно мог понять. Хотя сопоставляя подавленный вид парня и услышанные слова, ему совершенно не хотелось думать о том, о какой даме сердца шла речь. Вариантов было не так много. Ксавье кивает ему, даже удивленно морщится — мол, что может быть не так, и Тайлер, проглатывая едва проглядывающую фальшь, проходит дальше и спускается по лестнице: с его места прекрасно просматривается въезд в школу, но, кажется, отца еще нет. Зато родители Уэнсдей уже приехали — он видит черную как смоль машину на стоянке, старомодную и мрачную, как и ее владельцы. Их, впрочем, нигде не видно. Мысль о том, какой «теплой» может быть эта семейная встреча, заставляет его фыркнуть. Пока отца нет, он решает остаться на месте. Не проходит и минуты, как его внимание привлекает движущаяся в его сторону Бьянка, которая, посмотрев наверх, замирает у подножья лестницы и сжимает кулаки. — Все нормально? — настороженно спрашивает он, мысленно задаваясь вопросом, с каких пор он стал таким чутким. Хотя Бьянка казалась той, кто может постоять за себя, тем более, что его хайд оказался бессилен против ее песни в человеческом обличьи, его не пугало ее присутствие… до этого момента. Сейчас он почти физически ощущает ее ярость. Не сравнимую с яростью хайда, но искреннюю, инстинктивную. Направленную на кого-то конкретного. Она зло смотрит на него, словно размышляя, стоит ли что-то отвечать и, отмахнувшись, яростно поднимается вверх по лестнице, бросая то ли ему, то ли себе короткое: — Какого хрена моя мать… С ее губ срывается еще несколько ругательств, но он слишком удивлен увиденным, чтобы запомнить, какие именно. Если бы его отец начал разборки с Уэнсдей и высказал ей, что она делает ему больно, Тайлер, пожалуй, забрал бы документы и предпочел гнить в психушке. Особенно если бы знал, что Уэнсдей дослушала до конца. Боже, лучше не представлять. Несмотря на очевидный драматизм и явно не столь приятные эмоции для Бьянки, ситуация смешит его. Слишком уж явно становится видно, что, несмотря за борьбу каждого из них за независимость, все они действительно еще дети. Пускай и не такие маленькие, как хотелось бы некоторым родителям — но дети, импульсивные и искренние в своих эмоциях. Если бы только все они не создавали проблемы, которые родители решить уже не в силах. Прямо перед ним пролетает фрисби, и один из оборотней бросается за пластиковой тарелкой с открытым ртом. Тайлер видит движущегося к нему через двор отца, недоумевающего с этой картины, и разводит руками. …Ладно, некоторые из них все же остались на уровне «маленьких». — Привет, пап, — выдавливает он, чувствуя, как веселость сходит на нет, и кивком приглашает отца следовать за ним. От него не ускользает, как тот осунулся: но все же он выглядит лучше, чем когда Тайлера только приняли в академию — тогда у отца залегли тени под глазами, а сам он, кажется, постарел лет на десять. По крайней мере, сейчас в его движениях чувствуется та же резкость, что и раньше. Возможно, он даже нормально спит: с него, вроде как, сняли часть обязанностей. Если только он не нашел себе другие, лишь бы не думать ни о чем, кроме работы. — Сын, — кивает шериф, кажется, испытывая ту же неловкость, что и он. Они останавливаются в тени колонн, где кто-то едва ли потревожит их разговор, но при этом вполне можно наблюдать за тем, как этот день проводят остальные. — Ты как? — не дает ему задуматься отец, и Тайлер, не просто слыша его голос, не надумывая, а видя, что тому не все равно, очень хочет еще раз попробовать быть открытым. Не без усилий Джоша, разумеется. — Я… неплохо, — отвечает он, удивляясь собственному ответу. — Здесь спокойно, но мне не по себе и… сам понимаешь, — Тайлер разводит руками, и отец криво улыбается. — Местами даже повеселее, чем в городе, я смотрю, — со смешком констатирует тот, глядя на резвящихся оборотней, и Тайлер фыркает. Несмотря на то, что они созваниваются, в личном присутствии говорить с отцом все-таки проще. Сейчас, по крайней мере, он может читать какие-никакие реакции по его лицу, да и слушать внешний мир куда приятней, чем сдавленную, неловкую тишину в трубке. Какое-то время они молча смотрят, как ученики и несколько родителей сражаются за фрисби, и он собирается с силами — ему важно не просто держать с отцом видимость общения, но действительно сказать, еще раз осознанно сказать… — Прости, — тихо говорит Тайлер и поднимает взгляд на отца. Он должен видеть его лицо. — За все, что я сделал. И спасибо… спасибо, что поверил в меня, — последние слова скребут горло и он замолкает, силясь сглотнуть образовавшийся в нем комок. Потому что он не знает наверняка, что тот именно поверил: возможно, это был просто последний шанс или попытка спасти себя от чувства вины. Тайлер как никто понимает, что это такое. Отец тяжело выдыхает и ободряюще сжимает его плечо: — Ты мой сын, — так же тихо говорит тот, но его голос полон эмоций, срываясь в хрипотцу, а челюсть поджимается, едва заметно подрагивая. — В кого еще мне верить, если не в тебя? Тайлер горько усмехается. — Я знаю, что со мной согласятся далеко не все, — продолжает отец, видя его неверие, и эта настойчивость подкупает. — Но достаточно того, что согласился хотя бы кто-то… — тот замолкает, продолжая сжимать его плечо, и тихонько встряхивает его, привлекая внимание. — Самое главное, чтобы в свой шанс поверил ты. Он видит, как кадык отца дергается и тот отводит взгляд, а самому Тайлеру очень хочется его обнять, но он знает, что в этом случае разрыдается прямо здесь. Эти слова — то, что он мечтал услышать все эти годы, которые они с отцом лаялись и отдалялись друг от друга. Хоть крупицу, хоть намек — малое, нужное. Просто знать, что тебя понимают… в тебя верят… и доверяют — элементарно настолько, чтобы сказать пару душевных слов. Или позволить принимать свои собственные решения без тотального контроля и указаний, с кем общаться. Как будто они оба раз за разом не знали, как это работает. — Хочешь, я покажу тебе свою комнату? Я там немного… обустроился, — переводит он тему, и отец кивает, кажется, испытывая облегчение от того, что они не копают глубже на виду у всех. — Конечно, — добавляет тот, и в его голосе слышится удивление, словно он этого не ожидал. Что ж, Тайлер и сам не знает, почему решил предложить, но помимо очевидного желания сменить фокус, это действительно было искренне. Странно, болезненно — зная, что отец может в очередной раз пренебречь им — но искренне. Они проходят арку и движутся к спуску в подземелья. Шаги гулко отдаются от стены, и отец пытается не слишком удачно сгладить повисшее между ними молчание: — А, кхм… вы общаетесь… с Уэнсдей? Тайлер не чувствует в его словах агрессии, но ему хочется сгореть со стыда. Что он там думал про «забрать документы»? Слава богу, этого никто не слышит — у него такое ощущение, словно отец сейчас начнет зачитывать ему лекцию по половому воспитанию. Тайлер начинает спускаться и кратко отвечает: — Нет, — лучше он договорит сам, чем отец продолжит задавать уточняющие вопросы и сделает ситуацию еще более неловкой. — Она этого не хочет. И так будет лучше. С каких пор отцу вообще не все равно на его отношения с Уэнсдей? Он ведь был против, но сейчас звучит так, будто для него это важно. От этой заботы становится не по себе. Тайлер останавливается у подножия лестницы и смотрит, как отец преодолевает последние ступеньки, потирая подбородок. Отсюда до его… покоев — комнатой это назвать все-таки сложно, всего пара дверей. Собственное благородство — или глупость, или упрямство — он не знает, как это назвать, желчью скапливается в горле. — А ты? Ты хочешь? — все-таки спрашивает Донован, и Тайлер думает, как же он заблуждался, когда думал, что откровенность лучше ругани. Его настолько смущает этот участливый, едва знакомый тон, что он с трудом подавляет желание огрызнуться или вновь перевести тему — но это… хрупкое доверие между ними — то, что он не готов потерять. — Да, — этот ответ дается ему нелегко, Тайлер буквально выталкивает его сквозь сжатые зубы. Он поясняет скорее для самого себя, вновь цементируя собственное решение, зачем-то позволяя себе искренность. — Но делать с этим ничего не буду. Отец как будто бы жалостливо смотрит на него, и Тайлер считает тему закрытой, делая жест рукой и отворачиваясь от лестницы. Пытаясь убедить себя, что так правильно: потому что он помнит, какая дата через два дня. Перед этим, впрочем, от него не ускользает мимолетное движение девичьей тени вверху.

***

Уэнсдей было скучно. Разошедшееся вовсю солнце — несмотря на довольно прохладную погоду, отнюдь не добавляло ей настроения. Она могла бы провести этот день куда продуктивней, не наблюдая за беснующимися словно трехлетки оборотнями да ожидая очередной визит родителей, которые наверняка опять будут донимать ее своими рассказами об академии и не отлипать друг от друга. Что можно было бы делать и дома, просто воспользовавшись шаром. Тот, по крайней мере, не так четко передает звуки. Что угодно было бы более занимательным — да она бы лучше пошла чистить ульи вместе с Юджином, если бы к нему, конечно, не приехала его семья. Но уж лучше новые факты о жизни пчел, чем сотый круг бессмысленных расспросов и рассказов о том, как хорошо на сходках медиумов и в фехтовальном клубе. По крайней мере, пчелы хорошо зарекомендовали себя в бою. Она видит, как машина подъезжает к стоянке, и из нее выходят родители — брата, кажется, они решили с собой не брать. Уэнсдей подбирается и уже думает пойти к ним, как замирает, когда видит, что ее мать отрывается от отца целенаправленно идет куда-то в сторону, делая взмах рукой и окликая… шерифа Донована? Как занимательно. Отец следует следом за матерью и учтиво здоровается с шерифом — еще бы, его поездка в тюрьму была неприятным, но определенно украшающим биографию приключением. Ей дискомфортно от происходящего. Такое ощущение, что она чего-то не знает и не может сложить картину воедино. Ее тревожит мечтательная улыбка матери, которой та одаривает мужчину напротив и, словно благодаря за что-то, а может, просто из этикета — удерживает его за руку. Она что-то увидела, — понимает Уэнсдей и тщательно выбирает маршрут, чтобы подойти ближе, но не показаться им на глаза. Лицо Донована видно лишь частично, но по его позе, по напряжению челюсти она определяет, что для того произошедшее стало неожиданностью. Тем не менее, к моменту, как ей удается занять стратегически удобное место обзора, он кивает Аддамсам и идет вглубь двора, кажется, полностью погрузившись в свои мысли. Учитывая дар матери, вряд ли она сказала ему что-то плохое. Но любопытен сам факт, что сказала — на редкие вопросы Уэнсдей та чаще лукаво улыбалась и покачивала головой, удерживая интригу и делая вид, что ей известны все тайны мира. Впрочем, и взгляды на хорошее у них нередко расходятся. Уэнсдей не знает, почему, но ей любопытно понаблюдать за Донованом. Как он изменился? Как решился отдать сюда сына и тем более приехать на родительский день? Его поведение вполне можно проанализировать и использовать для ее романа. Его поведение при необходимости можно использовать против него. Минутами позже, успешно проследив за шерифом до лестницы в подземелья, где в каком-то из помещений живет Тайлер, она удовлетворенно прищуривается, слыша подтверждение его интереса к ней. И тут же одергивает себя. Если мать может видеть такие ее моменты — Уэнсдей предпочла бы о них не знать. Предпочтительно — никогда. А пока — думает она, списывая вспыхнувший на скулах румянец на яростный поток ветра — у нее есть дела, и, пожалуй, хотя бы сегодня родители могут быть немного полезны.